С момента встречи с Говорливым Бобом прошло не меньше чем полдня. Солнце стало клониться за горизонт, коснувшись пылающим диском верхушки холма, к которому они так стремились.
Впереди мчался Онка. Маракуда бежал следом, перепрыгивая через поваленные деревья, по бедру хлопала плетеная коробка, из которой выглядывал очумевший от тряски Томми. Дороги не было, и вся компания следила за мелькающим кончиком хвоста Мартина, который шуршал где-то впереди. Пятнистое тело то и дело пропадало из виду, теряясь в густых зарослях, и только острый нюх ягуара не давал им сбиться со следа.
За их спинами смыкались и колыхались джунгли.
Слышно было только тяжелое дыхание и топот ног, который пугал сидящих на ветках пернатых. Впереди показалась вершина холма, густо поросшего давно одичавшими ананасовыми зарослями.
На одном дыхании друзья взлетели на вершину и замерли, балансируя на краю отвесного уступа. Внизу расстилалась изумительная долина, покрытая непролазными дебрями. Их пересекали три ручья, берущие свое начало от трех ревущих водопадов.
«Три сестры», как звали их индейцы, падали с высоты в четыреста метров и, пенясь, неслись через долину, разрезая её на равные части. Всё это стекало в чашу, наполненную небесно-голубыми водами.
Перед ними лежало Священное озеро муисков.
Не давая чаше переполниться, из неё вытекал ручей с красивым и аппетитным названием Мабу-вау (Медовая река).
Брызги парили в небе, переливаясь в лучах сияющего солнца, порождая радугу. Один конец разноцветного моста касался ступней Маракуды, а второй упирался в озеро, лежащее в глубине долины.
К подошве скалы, на которой стоял отряд друзей, жались давно покинутые, полностью разрушенные дома. Из их плоских провалившихся крыш торчали жерди, листья папоротников и стволы немолодых пальм. Всё это было усыпано сухими ветками вперемешку с перегноем, мхом и остатками битой керамики. Чуть в стороне от города, на самом берегу озера, возвышался пирамидальный храм, в виде огромных ступеней.
Маракуда смотрел на водопад до тех пор, пока шум падающей воды не исчез и он не увидел стоящего посреди озера отца, который обращаясь к сыну, говорил: «Запомни, сын мой: озеро притягивает к себе. Нет страшнее искушения, чем окунуться в его воды, а войдя в них, ничего не трогай и не бери. Всё, что там лежит, — всё проклято. Озеро не прощает жадности…»
Маракуда хлопнул себя по лбу, прибив назойливого комара. Видение исчезло, и мальчик открыл глаза. Пред ним лежало прекрасное озеро, таинственное и манящее.
Корона подводного короля
На палубе остались Гонсалес, Рошель и монах.
Капрал Педро со своей бандой ринулся в трюм, где взбунтовались пленные индейцы. Хуан и Ортега пошли к бармену, чтобы спустить полученный гонорар, мальчика же забрал кок.
Француз дремал в гамаке, а Люк, навалившись на стол, пьяненько улыбался, мечтая, как обустроит святую обитель.
Гонсалес покачивался на стуле, закинув ноги на стол. Последние два часа он пребывал в отличном расположении духа. С того самого часа, как они покинули Макапу, у него еще не было лучшего дня. Хуану и Ортеге он отвалил по двадцать песо, чем несказанно удивил этих пройдох.
Потягивая шампанское, командор листал рукописный дневник в желтом кожаном переплете. Тот же самый, что был и у Рошеле. Гонсалес приказал сделать три копии с рукописи — одну для себя, вторую для Рошеля, а третью отправил в Париж своему спонсору.
— Вот послушайте, святой отец, что пишет Манчос в своем дневнике. — Гонсалесу было безразлично, слушает его монах или нет, главное, чтобы слушатель был, а в каком он будет состоянии — не важно. — У местных аборигенов существует поверье, что в это озеро великий Бог Солнца поверг своего противника Макунайму. Посадил на подводный трон и заточил там до скончания веков. С тех пор дух великого превратителя не находит покоя. Легенда гласит, что дотронувшийся до Макунаймы поменяется с ним телами: бог-колдун обретет покой, а новый король займет его место. Ибо трон, на котором восседает король тьмы, никогда не должен пустовать. Чтобы заполучить королевскую корону, нужно пообещать стать королем.
Монах отвлёкся от золотых грез, вскинув голову и промямлил заплетающимся языком:
— Предрассудки варваров… Нет Бога, кроме одного Бога. И вы как истинный христианин, дон Гонсалес, знаете, о ком я говорю. На дворе двадцатый век, а они пытаются запугать нас первобытными страхами.
— Начало века.
— Начало века или конец — нам без разницы, когда наставлять души грешников на путь истинный.
Рошель завозился в гамаке, но не смог перевернуться и затих.
— Камушини, в наказание за алчность, оставил Макунайме золотую корону, усыпанную рубинами и сапфирами, как небо усыпано звездами, и при этом проговорил: «Владеющий этой короной овладеет миром». — Гонсалес отложил рукопись. — Хорошее наказание, не правда ли, святой отец? Мне бы такое.
— А вдруг, мы не найдём храм? — монах с тревогой посмотрел на командора.