— Даже если мы не попадем в храм, я не сильно расстроюсь. На дне этого озера столько золота, что его хватит, чтобы купить Каракас или Рио-де-Жанейро. — Альварес встал и подошел к перилам. Оперся на них руками и чуть подался вперед, наслаждаясь пейзажем.
То, о чём он когда-то говорил, убеждая себя в своей правоте, сбывалось. Пароход шел под сплошным покровом леса. Верхушки деревьев смыкались, образуя зеленый тоннель, за которым ничего нельзя было рассмотреть. Только крики птиц откуда-то из гущи леса свидетельствовали о том, что тоннель живой.
— Я бы предпочел маленькую гасиенду[85] в десять тысяч гектаров и несколько сотен рабов.
— А у вас губа не дура, святой отец, — Гонсалес усмехнулся.
— Каждому свое, сын мой. — Люк перекрестился. — Одним елей, а другим пырей. Да простит Господь мою алчность!
Солнце уже спряталось за холм, но зной не уходил.
Пват сидела под навесом и смотрела, как женщина кормит младенца. Карапуз болтал ручками и издавал громкие чавкающие звуки.
— Ой, не нравится мне это…
— Что?
— Вон та гора, — женщина кивнула головой в сторону холма.
Пват оторвала взгляд от созерцания ребёнка и посмотрела на вершину Даданавы (Холм Чудовищ), которая освещалась необычным образом. Свет заходящего солнца падал так, что холм по краям имел светящуюся корону, а со дна ущелья поднимался туман и кружил в виде легкой дымки, напоминающей открытую пасть дракона.
— Красиво, но еще красивей вечера на Каймановой реке, — Пват вздохнула, вспоминая, какой она видела там удивительный закат. Вспомнила Маракуду и его друзей. Ей стало грустно и одиноко от нахлынувших воспоминаний. «Завтра же пойду к отцу и скажу, что мне пора замуж», — от этой мысли на душе немного потеплело, и девочка улыбнулась.
— Гонец под вечер — плохой знак, — прокаркала старуха с морщинистой кожей и седыми волосами. Она сидела рядом с ними, скрючившись и вытянув перед собой худые, костлявые ноги. Между ног у неё стоял глиняной горшок. В нём старая индианка толкла кукурузные зерна деревянной ступкой.
Пват перевела взгляд в ту сторону, куда смотрела старуха, и успела заметить, что в мужской дом, спотыкаясь, вбежал Вайяма — дружок Мавы. «Что ему надо?» — мелькнула мысль. Нехорошее предчувствие, нахлынувшее на Пват, заставило встать и пойти туда же.
Зачем — она и сама не знала.
Что-то случилось там, в долине Акуты — там, где остались Маракуда, Онка и Мартин. Дракон, пожирающий гору, и гонец под вечер — такого совпадения еще никогда не было в их деревне.
Осторожно ступая, Пват подкралась к самой двери и замерла, вслушиваясь в то, о чём говорили в хижине. Сквозь щели в пальмовых листьях она видела только спину гонца и лица мужчин, повторяющих одно и то же: «Гринго[86], гринго пришли!»
Каракара хлопнул руками по голым коленкам, призывая всех к молчанию, и встал.
— Мы не оставим наших братьев из рода Акута, и мы будем биться рядом с ними плечом к плечу. Это говорю вам я, Каракара, вождь рода Кугуаров, сын Черного Ибиса, внук Черноголового Капуцина и правнук Летающей Черепахи.
— Вот это он загнул… — Пват знала, что её отец был сыном Черного Ибиса и внуком Черноголового Капуцина, но что он был правнуком Летающей Черепахи — первый раз слышала. «Надо будет у дедушки спросить, кто там еще из необычных животных у нас в роду прописался».
Её дед был последним жрецом муисков. Он жил на берегу озера в хижине из речного тростника и сторожил Макунайму. Вся процедура охраны состояла в том, чтобы раз в неделю проплыть по озеру на лодке в том месте, где на дне стоял трон божества, и рассыпать по воде белые или розовые лепестки орхидеи.
Цветы он выращивал на вырубке рядом со своей хижиной. Только цветы успокаивали гнев Макунаймы: напоминая ему о тех славных днях, когда в его честь мужчины бросали в озеро золотые украшения, девушки пели гимны, а жрецы устилали гладь озера шелковистыми лепестками, источающими нежное благоухание.
Чуть ли не каждый день Пват навещала дедушку, принося ему лепешки и ухаживая за его садом орхидей. За полвека, что Кикрикури прожил возле озера, он так и не стал на нём своим. Если жрец шел на рыбалку и забывал цветок, то Макунайма начинал кряхтеть, волноваться и даже браниться: поднималась волна и вся рыба тут же уходила на глубину. Но стоило только поднять бутон над головой и сказать: «Я везу тебе этот прекрасный цветок», — как озеро успокаивалось и затихало.