Потому что он бы стерпел любые лишения, только бы Лили всегда была рядом.
А вот она, напротив, всегда была спокойна. И он только поражался, когда она успела стать такой бесстрашной и уверенной, что ничего плохого с ними не случится. Но эта уверенность и бесстрашие передавались и ему тоже. Разве что, спокойствия все равно не хватало.
Но тут, возможно, все дело в вине, которую он постоянно ощущал. Ему казалось ужасно несправедливым, что в его жизни всё хорошо, тогда как все его друзья страдают. И старался максимально им помочь.
После долгих уговоров Лили, он даже смог смириться с поступком Северуса. В конце концов, она была абсолютно права. Северус и правда редко делился своими проблемами, а если бы все они, в том числе и сама Лили, были чуть более внимательны к своему другу, они бы заметили, что у того проблемы.
Джеймсу действительно искренне было жаль его мать, несмотря на то, что та всю жизнь провела в сомнительной компании и не исключено, что сама виновата в своих бедах. И хоть сам он ни за что бы не согласился работать на Пожирателей, он вполне мог понять, почему на это согласился Северус. А после долгих раздумий, смог понять и почему он никому не сказал. Хотя и не принимал это его решение.
Но сейчас всё это было неважно. Важно было то, как помочь ему. И Джеймсу совершенно не хотелось, чтобы друг еще больше втирался в круг Пожирателей, какие бы благие намерения у него не были. Возможно, где-то глубоко в душе Джеймс просто переживал, что если Северус вступит на этот путь, то его туда окончательно утянут, и он к ним уже не вернется. Как говорил Сириус, обратного пути уже не будет.
И даже из-за Сириуса у Джеймса и самого душа была не на месте, стоило им взглядом встретиться. Он был совершенно разбит и несчастен. Джеймс не знал, как ему помочь и что сделать. У Сириуса вдруг пропало всякое желание жить и что-либо делать, хотя раньше именно он в их компании всегда отличался тягой к жизни, во всех самых ярких и безумных её проявлениях.
Джеймс не понимал Софию. Он упорно не понимал, как она могла бросить Сириуса, после всего того, что он для нее сделал. Что бы Сириус не говорил, а он ради Софии готов был горы свернуть и звезду с неба достать. Лили считала, что он по-настоящему любит Софию, и Джеймс, в целом, был с ней согласен. И от того злость на Софию только возрастала.
Джеймс не говорил об этом Сириусу — Лили запретила, но он считал, что всему виной ее змеиная сущность. Он всегда знал — от слизеринцев можно не ждать ничего хорошего. Они все подлые и в первую очередь думают только о себе. Но Лили просила его не торопиться осуждать, и говорила, что вряд ли тут всё так просто, вполне вероятно, что Сириус всё преукрашивает и излишне драматизирует, и это не вся правда, которую он им рассказал. Потому что какой бы плохой, по словам Джеймса, не была София, а она тоже любила Сириуса, и Лили сомневалась, что она в один миг могла бы его бросить и навсегда уйти.
Куда хуже дела обстояли с Ремусом. Произошедшее казалось Джеймсу ужасно, ужасно, ужасно несправедливым. Даже Лили не знала, как тут можно помочь. А он и подавно всегда терялся, стоило им остаться наедине, и вечно нёс какую-то ерунду, лишь бы не молчать, лишь бы не ощущать эту тяжесть, которая, казалось, витала в воздухе и давила.
Он старался этого не показывать, понимая, что Ремусу от этого только хуже, но у него сердце от жалости сжималось, представляя, что пришлось пережить другу. Ведь Ремус был лучшим из них. Он всегда был ко всем добр, несмотря ни на что, всегда относился ко всем с пониманием. Он никогда никому не отказывал в помощи, и всегда знал, как правильно надо поступать. И чем же он заслужил такое?
Джеймс тогда впервые задумался, что смерть всегда где-то рядом. И кроме времени, у них ничего больше нет. А сколько его — никто не знает. Джеймс всегда был большим оптимистом и верил в лучшее, но страх, что всё может вот так закончиться — в один миг, не давал ему покоя. Никто не знает, сколько им отведено. Всё может закончиться через месяц, год или десять. И кроме памяти о них ничего больше не останется.
Он и так привык жить сегодняшним днем, но волнение, что он может что-то не успеть, не покидало душу. И именно тогда и решил, что откладывать важное дело, сокровенную мечту, о которой он давно думал, больше не стоит.
***
— Тот-кого-нельзя-называть? — с чувством глубочайшего презрения произнес Джеймс, вглядываясь в свежий «Ежедневный пророк».
— Покажи, — Лили наклонилась к нему, тоже заглядывая в газету, где на первой полосе была сводка новых происшествий, а в самом верху огромными буквами красовалось новое прозвище Волан-де-Морта.
— А что, имя Волан-де-Морт уже не катит?! — возмутился Джеймс. Он сидел за гриффиндорским столом в компании своих однокурсниц и завтракал.
— Он всех запугал, — произнесла Алиса, сидящая напротив него и тоже смотрящая в газету, — неудивительно, что люди даже его имя боятся произнести.
