Они не знают Библию. Не хотят ее знать. Идут против слова Божьего.
И никто их не наказывает.
В отличие от нее.
На автоответчике тишина. На дисплее пусто. В почтовом ящике только реклама и счета. Пара писем, да и те из налоговой инспекции и пенсионного фонда.
Прошло два месяца с того дня, как она послала всю общину к черту прямо во время службы и переехала сюда. Они молились за ее выздоровление. Громче всех молились ее родители и брат: они не осмелились перечить этой стае озлобленных волков. Это было ужасно. Ее по-прежнему бросает в холодный пот при одной только мысли о том дне. Она послала их к черту и сбежала. Обрела свободу, но утратила семью. Всю свою прошлую жизнь.
Она снова и снова набирает номер родных. Весь, кроме последней цифры. Снова и снова.
Потому что у нее осталась гордость.
Она не собирается вымаливать прощение, просить, чтобы ее пустили обратно. Нет, теперь их очередь умолять ее на коленях.
– Мама!
– Стефан.
– Меня зовут София.
…
– Мама, мама!
София и Беа, две одинокие души, свернулись клубком каждая в своей постели.
София засыпает, прижав колени к груди. Большой палец в опасной близости ото рта. Наверно, ей нужен психиатр.
Беа лежит без сна, слушая мамин голос со старой виниловой пластинки. Запись 1979 года – «Мой веселый Валентин». Хрипловатый голос Эббы – мама всегда делала пару затяжек перед входом в студию.
Спустя три года после записи она умерла. А в голосе столько жизни. Кажется, чувствуешь ее дыхание на коже.
У Беа волоски на руках встают дыбом – светлый пух, покрывающий их, словно мех. Вся кожа в шрамах. В душе она всегда до крови трет себя губкой. Боль означает, что она еще жива.
Пластинку заело. Беа убирает иголку. Берет украденный стетоскоп и, подойдя к окну, слушает свое сердце.
Тук, тук, тук…
Ветер бьется в окно, из которого видно канал и дворец на другом берегу. Но, к сожалению, не только их, а еще и автомобильную дорогу, всегда забитую. Правда, шума не слышно: Беа живет на пятом этаже, но на всякий случай вставила в окна тройные стекла.
У Беа четырехкомнатная квартира с кухней, купленная за наличные. В 1997 году она обошлась ей в один миллион четыреста крон. Скромная сумма, учитывая ее сегодняшнюю стоимость в три с половиной миллиона.
Жизнь у нее скучная, но, по крайней мере, у нее красивый дом. Лучше, чем у других. Это ее маленькая месть.
В самой маленькой комнате, которую Беа отвела под спальню, она сделала звукоизоляцию. У старых домов есть свои недостатки. Только почему-то маклеры всегда забывают про них упомянуть. В остальных комнатах располагаются столовая, где она как-то раз кормила папу ужином, рабочий кабинет (по совместительству библиотека) с пятиметровым потолком и панорамным окном, выходящим на канал и дворец (ей нравится фантазировать, что она художник, а это ее ателье), и гостиная с роялем, на котором она почти не играет, телевизором, велотренажером и дверью на балкон, где она по ночам тоскует по дому.
По родному дому. По своей комнате с голубым покрывалом на постели и старой мебелью. Маминому кабинету за стеной. Скрипу паркета по ночам, когда маме не спалось.
Приглушенным звукам джаза, когда маме хотелось танцевать.
По папиному голосу, когда он просыпался от шума и входил к ней.
Иногда Беа выходила из комнаты и, сидя на лестнице, подслушивала родителей в надежде услышать что-нибудь интересное.
Иногда она слышала, как они занимались любовью. Обычно на утро после этого мама пекла вафли на завтрак, а папа щедро поливался одеколоном.
Казалось, это было вчера.
Беа чувствует, что засыпает.
Счастье так мимолетно.
Трое подростков окружили лавку, на которой лежит алкаш. Тыкают палкой в бок, хихикают, готовые в любую минуту броситься на утек. Дышит или нет? Суют палку в рот. Оттуда вылетает муха. Кривятся от отвращения. А что, если у него есть деньги? Кому не слабо порыться в карманах? Только не я. И не я. Придется кидать жребий.
Короткую щепку вытягивает самый наглый. С трясущимися коленками приближается он к бесчувственному телу на скамейке. От страха хочется в туалет. Теперь ему будут сниться кошмары. Сперва куртка. Ключи, полупустая пачка сигарет, скомканный чек из «7-11», разбитые очки, вот дерьмо, глядите – транса!
Рука замирает. Наглец поднимает глаза. В паре метров от него София наблюдает за происходящим.
– А ну прекратили! – низким угрожающим голосом говорит она.
Хулиган отпрыгивает назад, ищет поддержки у приятелей.
– Отсоси, урод несчастный! – огрызается он, показывая неприличный жест.
София подходит ближе, берет его за грудки и резко встряхивает.
Сила у нее мужская, и София не стесняется ее использовать, даже если это роняет ее в собственных глазах.
Наконец она отпускает парня, и он стремглав бросается наутек. По пятам следуют два приятеля. Один из них от страха обмочился. После того как они исчезли из виду, София подходит к пьянице, закрывает ему рот и чуть приоткрытые глаза, проводит рукой вдоль тела, лежащего на боку, касается окоченевших, намертво сцепленных пальцев. Будто он молился перед смертью.
