Из окна завидев брата, идущего по направлению к ее дому, София выбегает ему навстречу.
– Симон! – кричит она. – Как я рада тебя видеть!
Она всю ночь не спала, представляя их встречу, примирение, беседу и чувство облегчения, которое за ней последует.
Они неуклюже обнимаются. Симон не знает, куда деть глаза, чтобы не видеть женскую одежду, накладную грудь и макияж. И это несмотря на то, что София ради него постаралась одеться как можно скромнее. Темные брюки, черная футболка, лифчик первого размера, туфли на низком каблуке. Даже парик надевать не стала, оставив свои естественные волосы длиной до плеч. Никаких украшений, и из косметики – только тушь.
Но на расстоянии она выглядит как мужчина.
– Так вот где ты живешь.
Симон разглядывает спартанскую обстановку квартиры, в которой живет брат. Не похоже, чтобы это помещение предназначалось для житья.
– Симпатичная квартирка, – произносит он вслух. – Тебе здесь нравится?
София кивает, ставит кофейник, достает блюдо с булочками и печеньем, которые Мирья дала ей с собой из кафе.
– Тут хорошо, – отвечает она, наливая кофе. – У меня выставка в кафе неподалеку, и газеты заинтересовались моими фотографиями.
Это ложь, но ей не хочется, чтобы он ее жалел. Наверняка он и так считает всю ее жизнь одной сплошной ошибкой.
– Поздравляю, – говорит Симон, чувствуя, как от кофе у него начинается изжога.
– Спасибо.
На этом темы для разговора заканчиваются, потому что никто не расположен вести светскую беседу, но ни у кого нет смелости произнести вслух свои мысли.
Что я вообще здесь делаю? – думает Симон, протягивая руку к булочке, хотя у него нет аппетита. Мой брат живет в сыром темном подвале, одевается как женщина, предает семью, гневит Бога, ломает себе жизнь. На что я надеюсь? Что смогу понять? Что смогу изменить? Вернуть блудного сына в семью, как в той истории из Библии?
– У меня мало времени, – говорит он. – Поезд отходит через час.
София расстроена. Почему он не взял более поздний поезд, чтобы они могли пообщаться подольше?
– Как дела у детей?
Оскар спрашивает, станет ли он тоже женщиной, когда вырастет, и Изабель все время плачет, переживая за своего чудаковатого дядю.
– Хорошо.
– А мама с папой?
В отчаянии.
Мама больше не хочет ничего о нем слышать, а папа каждый вечер ходит в церковь и молится за спасение его души. Оба охрипли от рыданий.
– Не знаю, что и сказать, Стефан…
– София!
Как пощечина.
Симон с грохотом ставит чашку на стол и в первый раз с момента встречи смотрит брату прямо в глаза.
– Помнишь, как мы строили дом в лесу? – спрашивает он.
София кивает, гадая, к чему он клонит.
– Мы сидели там и читали книги с карманными фонариками. Иногда ты читал мне вслух.
Софии всегда лучше удавалось читать по ролям, чем брату.
– Тебе всегда нравились книжки про Китти. Ты говорил, что они такие интересные. Но я уже тогда знал, что дело не в этом. – София с удивлением смотрит на него. – А в том, что тебе хотелось стать Китти.
Она кивает, поражаясь тому, что брат все понимал, но молчал, храня это в тайне, как и она все эти годы.
– Я молил Бога, чтобы Он тебя вылечил.
– Прекрати.
– Я хотел спасти тебя.
– Перестань!
– Но это безнадежно.
Симон встает. Ему хочется кого-нибудь ударить. Стефана. Или себя самого.
– Конечно безнадежно! – огрызается София. – Чего ты ждал? Что я внезапно почувствую себя мужчиной? Вернусь домой? Женюсь на женщине? Заведу детей? Буду ходить в церковь? Осуждать всех, кто отличается от других? Изгонять из них дьявола?
