Ребенком, лежа в колыбели, я смотрела в мансардное окно детской на крутую красную пирамидальную крышу, один конек которой венчала отлитая из меди массивная кабанья голова, приобретенная кем-то из отцовских предков у известного в ту пору парижского скульптора. Могучее животное с огромными клыками, казалось, рвалось вон сквозь крышу. Вид у кабана был устрашающий, но, возможно, потому что знала его с первых мгновений сознания, я никогда его не боялась, наоборот, явственно чуяла, что он друг и защитник, бдительно охраняющий нашу семью и наш дом. В углу на фронтоне другой крыши прямо под кабаньей головой располагалась каменная скульптура поменьше и поспокойнее — блаженный святой Франциск, вероятно помещенный туда монахами еще при постройке монастыря. Но именно кабанья голова, царившая над двором словно языческий идол, воплощала более позднюю, охотничью тему, и папà, теперешний владелец, был в череде своих предков следующим, кому надлежало скакать верхом в сопровождении собак, гоняясь в бротонновских лесах за оленями и дикими кабанами.
Я родилась 7 декабря 1920 года в частном родильном доме
Папà, напротив, не любил город и обожал жизнь сельского помещика и спортсмена. Из Ле-Прьёре он выезжал крайне редко, предпочитал, чтобы друзья приезжали к нему. Их охотничьи уикэнды в Ванве стали легендарными пирами; в основном это был мужской мир, и жили они как феодальные сеньоры, а Ле-Прьёре был для папà феодальным поместьем. Ги не возражал против частых отлучек жены, ведь Рене терпеть не могла его самого, а равно обжорство и беспробудное пьянство кутежей по выходным, и он был рад, что не придется терпеть перед друзьями ее нескрываемое презрение.
Меня вскормила кормилица, которая затем стала гувернанткой, крепкая молодая крестьянка по имени Луиза, с отвисшими грудями, «похожими на вымена», как говорила мамà. В 1920-м среди знати все еще было принято нанимать деревенских кормилиц, и моя мать, в этом смысле человек старой школы, наняла ее, чтобы не портить форму своей прекрасной груди. «Это же совершенно естественно, — объясняла она, — Бог создал некоторых женщин на свете исключительно для кормления младенцев. И потому снабдил их соответствующей грудью. Но женщины нашей семьи к этой категории не относятся».
Помимо заботы о своей груди, мамà явно наняла Луизу, чтобы не быть привязанной к Ле-Прьёре и постоянным требованиям голодного младенца. В результате куда большая часть моего детства прошла в обществе этой кроткой «коровы», как мамà звала Луизу, а не в обществе родной матери, которая постоянно либо находилась в отлучке, либо собиралась отлучиться. Иные из самых ранних моих воспоминаний о Рене в Ле-Прьёре — вид из колыбели на ее удаляющуюся спину да шорох платья, когда она выпархивала из комнаты. Однако мне было вполне хорошо; мой колыбельный мирок, кабанья голова — защитница на крыше и молочная грудь Луизы — больше ничего и не требовалось для чистейшего счастья, какое вообще выпало мне в жизни.
Мой младший брат, Тото, родился весной 1921-го. Мне было год и три месяца, и я охотно делила с ним щедрые груди Луизы; на двоих нам более чем хватало.
