Весной следующего года мамà окончательно сбежала из Ле-Прьёре, «посреди ночи», с дядей Пьером, как гласит легенда. Для городишки вроде Ванве это был огромный скандал, и его обитатели, многие из которых в ту пору даже не родились, еще и три четверти века спустя обсуждали это событие, будто случилось оно на их памяти, а не на памяти их родителей, дедов и бабок. «Да, сударь, — скажет в городском сквере через тридцать пять лет после моей смерти пожилой мужчина моему сыну Джимми, когда тот приедет в Ванве в поисках Ле-Прьёре и каких-либо следов своей матери. — Именно здесь, вон он, маленький замок у въезда в городок, — говорит этот старик, указывая через улицу на Ле-Прьёре, к тому времени заброшенный и разрушающийся за своими каменными стенами. — Здесь жил господин Ги де Бротонн, чья первая жена, госпожа Рене де Бротонн, сбежала с графом Пьером де Флёрьё. — И, кивнув и доверительно понизив голос, будто сообщая свежий лакомый кусочек деревенских сплетен, добавляет: — Я был мальчишкой, но помню все, словно случилось это вчера. Граф приехал на белом „ситроене-торпедо“, новейшей модели, мы такой никогда не видали. Нас разбудил звук мотора, и мы распахнули ставни и увидали, как мадам де Бротонн укатила с ним посреди ночи, бросила в Ле-Прьёре двух малюток с отцом. Сущий скандал на всю деревню, уверяю вас, сударь».
Я, конечно, была слишком мала, чтобы понять, куда и с кем уехала мамà, и вся забота доставалась мне от Луизы, но все же я сразу почуяла, инстинктивно, как все младенцы, что мамà нас бросила. Мы до могилы ощущаем нехватку родителя в детстве, как фантомную боль после ампутации.
Не могу сказать, что я не любила папà или в ранние годы в Ле-Прьёре была чем-то обделена. В дополнение к верховым пони и лошадям папà купил для нас с Тото упряжную лошадь и легкую коляску и нанял местного парнишку, чтобы он катал нас летом по округе. Мы разъезжали в коляске по булыжным улицам Ванве, царственно помахивая крестьянам рукой. Разведывали поля и леса де Бротоннов, речку за Ле-Прьёре, где плавали, играли и ловили мелкую форель.
Хотя вниманием отец нас не баловал, я знала, что он нас любит. Сам единственный ребенок, он был изнежен и испорчен своими родителями. А в результате вырос с уверенностью, что ему дозволено все, обзавелся чванливым, желчным чувством юмора и насмехался над другими, защищаясь от нехватки собственных успехов. Этот так называемый юмор набирал сарказма и злобы прямо пропорционально потреблению алкоголя, и публичное унижение оттого, что жена наставила ему рога, только усугубило ситуацию. После побега мамà он все реже отлучался из Ле-Прьёре, стал вроде как затворником. Ел-пил больше, чем когда-либо, а в оставшееся время разъезжал верхом по лесу, охотился или присматривал за хозяйством. Охота занимала теперь не только выходные, но затягивалась на целые недели, а то и больше, и всякие прихлебатели, бездельники и нахлебники приезжали и уезжали, иные вообще устраивались в поместье как более-менее постоянные гости на весь охотничий сезон.
Если не считать того, что папà каждое утро ездил в коляске в городок завтракать, то бишь выпивал в кафе-баре два аперитива, фактически он покидал поместье раз в месяц — ехал поездом из Шатийон-сюр-Сен в Париж, где встречался с бухгалтером, господином Рено, чья контора располагалась на бульваре Распайль. Собираясь в город, папà всегда надевал костюм с галстуком и брал с собой кожаный портфель; по-моему, в таком виде он казался себе важным дельцом, хотя, конечно, в жизни ни дня не работал, просто отвозил господину Рено скопившиеся за месяц счета для оплаты со своего депозита.
Однако убедительный образ делового человека начисто уничтожало другое его чудачество — отправляясь в Париж, он всегда обувал сандалии. В начале Великой войны родители пристроили папà, в ту пору совсем молодого, адъютантом к другу семьи, генералу Петару. Как во всех современных армиях, генералы командовали своими войсками из тыла, и должность адъютанта гарантировала, что папà останется вдали от боев. На смерть во фронтовых окопах десятками тысяч, а потом и сотнями тысяч посылали в первую очередь деревенских парней и сыновей фермеров. Но даже относительно простые обязанности адъютанта оказались папà не по силам, ведь юный Ги страдал плоскостопием, доставлявшим ему такие мучения, что без малого через год службы его демобилизовали и отправили домой. И папà особенно раздражало, что граф Пьер де Флёрьё, умыкнувший его жену, был подлинный герой войны, награжденный орденами авиатор, потерявший руку в бою с немцами в небе Пикардии.
