Носильщик погрузил на тележку мои чемоданы, желтая сигарета по-прежнему торчала у него в углу испачканного никотином рта. Следом за отцом Жаном прошагали через вокзал и вышли на улицу. Все еще падал снег, было холодно и сыро, как бывает зимой только в Париже. Я видела свое дыхание, а снег уже начал скапливаться на улицах и тротуарах. В очереди на такси стояло еще несколько человек, но священник, не обращая на них внимания, вышел впереди на мостовую и поднял руку. Никто не возражал — в конце концов кто станет возражать священнику, влезающему без очереди, тем паче накануне Рождества? Я стояла на тротуаре рядом с носильщиком, который снова закурил свою желтую сигарету, чиркнув спичкой по ногтю, что показалось мне магическим фокусом.
Увидев отца Жана, два такси отделились от конца ряда и поспешили к нам, водители явно соперничали, каждый желал отвезти священника, ведь тогда, как они воображали, на праздники у них будут с Творцом добрые отношения. Когда они подъезжали, отец Жан повернулся к носильщику.
— Шевелитесь! — нетерпеливо сказал он. — Вы что, не видите такси? Погрузите вещи! Живо!
В последнюю минуту одно из такси ловко обогнало другое, и я увидела, как его водитель смеется за лобовым стеклом, а шофер второго поднимает руку добродушным жестом проигравшего. Водитель такси-победителя у самой бровки тротуара нажал на тормоза, но в этот миг колеса угодили на черное пятно льда на дороге, и я увидела, как смех сменился тревогой, когда машина скользнула вбок, точно краб, колеса терлись о бровку, но такси продолжало двигаться прямо вперед, как бы ускоряясь на льду, не подчиняясь попыткам шофера затормозить. Отец Жан отвернулся от носильщика и как раз успел увидеть, как на него наезжает черный «ситроен»; вряд ли ему хватило времени сказать даже коротенькую молитву. На лице шофера читался безграничный ужас — должно быть, он смотрел прямо священнику в глаза, когда машина, вдребезги разбив левую фару, ударила отца Жана, оторвала от мостовой, и он полетел спиной вперед, черная сутана развевалась, руки бешено молотили по воздуху в последнем рефлекторном движении; пролетев несколько метров, он упал навзничь, головой о брусчатку, а неудержимо скользящее такси снова надвинулось на священника, передние колеса проехали по нему, и машина наконец замерла над обмякшим телом.
У свидетелей аварии вырвался крик, я тоже закричала, в ужасе от неотвратимого кошмара случившегося. Всего секундой раньше отец Жан был живым человеческим существом, подзывал такси и понукал носильщика, а в следующий миг уже превратился в черный мешок переломанных костей на дороге под машиной, лужа крови растекалась из разбитой головы, заливая тающий снег. А я вот только что молила Бога о его смерти.
Полиция прибыла на место происшествия очень быстро, за нею — скорая и пожарные. Ведомства долго и бурно спорили, как лучше всего извлечь тело из-под такси. В конце концов, установив, что отец Жан действительно мертв, они прицепили к задней оси такси трос пожарной машины и оттащили его назад, так что передние колеса еще раз прокатились по телу, словно чтобы раздавить его как следует. Бедный таксист был в полном отчаянии, плакал и отчаянно разводил руками, глядя, как его автомобиль стаскивают с тела священника. Наверно, думал, что задавить священника в канун Рождества очень дурной знак.
Во всеобщей суете про меня словно забыли. Конечно, никто ведь знать не знал, кто этот священник и с кем он был, да и носильщик не рвался помочь властям. Наоборот, он осторожно отъехал с тележкой подальше от тротуара, и мы вместе стояли, наблюдая за происходящим с некоторого расстояния. Потом он присел подле меня на корточки, по-прежнему с желтым окурком в уголке рта, тоже покрытого желтыми пятнами. Я чуяла его табачное дыхание.
— Я не хочу вмешиваться, деточка, — сказал он, — но почему бы тебе не подойти к ним и не поговорить с жандармами. Скажи им, что священник собирался отвезти тебя домой, и назови свое имя и адрес. Я уверен, они тебе помогут.
— Я не хочу, сударь. Я боюсь жандармов.
Носильщик глянул на полицейских, кивнул и иронически усмехнулся:
— Да, я тоже, барышня. Ладно, давай сами разберемся. Куда тебе надо ехать? Может, посадить тебя в другое такси? Какой адрес?
Хотя я несколько раз навещала мамà и дядю Пьера в Париже, адрес я не помнила и понятия не имела, как туда ехать.
— Я не знаю, сударь, — сказала я носильщику. — Мне всего восемь лет. — Тут я вспомнила, что перед отъездом из Ле-Прьёре папà записал адрес и телефон мамà на листке бумаги и положил мне в карман пальто, на случай, если в толпе меня ототрут от Луизы. Я сунула руку в один карман, потом в другой, но листка не нашла. — Моей мамà и дяди Пьера нет дома, сударь. Потому священник и встречал меня.
— Но кто-то должен быть дома, — сказал носильщик. — У твоей матери есть слуги, верно?
— Да, сударь, но я хочу домой к папà. Моя няня уезжает послеполуденным поездом в Шатийон-сюр-Сен. Как вы думаете, мы можем ее найти?
Носильщик глянул на свои карманные часы.
