Элуа, рослый, бледный, нескладный парнишка с соломенными волосами, торчащими вокруг головы, словно копна осеннего сена, молчал, уставясь на Рене.
— Элуа влюблен в вас, мадемуазель, — объяснила Урсула. — Понимаете, он не плохой. Не хочет ничего дурного. Просто развлекался, гоняясь за нами.
— Ага, развлекался.
В следующее воскресенье господа дю Рюффе всей семьей отправились в экипаже в Нант на ежегодный праздник Прощения. Крестьяне съехались в город со всей округи, разодетые в пух и прах; женщины в необычайно красивых платьях из шелка и бархата, в роскошно расшитых белых чепцах. Рене удивилась, что они могли позволить себе такие дорогие наряды, украшенные лентами, кружевом и резными пуговицами, и мысленно спрашивала себя, не прав ли был в конечном счете господин дю Рюффе, утверждая, что они прятали в матрасах пятифранковые монеты и покупали на эти деньги богатые ткани и украшения. Они, может, и не в состоянии прокормить детей, но явно не скупятся на празднества и религиозные церемонии.
Мужчин в этом году заметно недоставало, зато было множество вдов в траурных шалях, они зажигали свечи и молились за потерянных близких. После богослужений больные и увечные выстроились в очередь к Непорочной Деве, на сей раз резной каменной статуе по имени Дева Глубин, до блеска отполированной тысячами людей, которые в ходе столетий терли ей то же место, что причиняло боль им самим.
— У Девы огромные целительные силы, — заметила мадемуазель Понсон без тени иронии, — ведь столь многие ищут ее помощи. Какую грязь, какие увечья, какие страшные уродства она видит, — добавила гувернантка, не в силах оторвать взгляд от крестьянской девушки, на шее которой виднелся зоб величиной с голову младенца. — Сущий двор чудес!
— Отличное место, чтобы попросить об исцелении
Проходя мимо чаши, возле которой сейчас стоял дородный священник, молящиеся один за другим бросали в нее монеты.
— Посмотрите, — заметила Рене, — бедняги пытаются купить чудеса, так что толстяк кюре сможет позволить себе фуа-гра.
— Как же вы циничны! — саркастически обронила мадемуазель Понсон.
— Лучше бы им оставить свои денежки в матрасах, — сказала Рене.
Затем начала формироваться длинная процессия с хоругвями из голубого и белого атласа, лениво колышущимися на легком ветерке. Шестеро старых рыбаков несли под балдахином Деву Глубин, тогда как все остальные затянули песнопения. По окончании этой заключительной церемонии все собрались под навесом закусить, а некий бард, прямо как встарь, бродил между столами, бренча на лютне и распевая баллады времен норманнского короля Орика, рефрен подхватывали и остальные.
— К сожалению, все они напьются, — вздохнула женщина, сидевшая рядом с Рене. — Будут штабелями валяться в канавах, ровно покойники.
Рене заметила парнишку Элуа, он стоял, прислонясь к столбу навеса. Наверно, пришел в город с семьей на праздник и определенно искал ее и нашел. А сейчас наблюдал за ней с рассеянно-упрямым выражением на лице. Поскольку Рене была склонна разделять чувства тех, кто выказывал ей преданность, она начала испытывать к парнишке определенную симпатию. И улыбнулась ему.
— Ваши улыбки вскружат ему голову, — укорила мадемуазель Понсон. — Вы должны игнорировать его знаки внимания.
— Элуа, паршивец! — крикнул ему господин дю Рюффе. — Если будешь и дальше слоняться по ночам возле моего дома, получишь в задницу заряд дроби.
Элуа и ухом не повел, по-прежнему стоял у столба, не сводя глаз с Рене.
— Бедный мальчик, — сказала Рене, — по-моему, никто его не понимает, кроме меня. Его преданность, по-моему, романтична, ведь он доволен уже тем, что издали смотрит на меня.
— Да, Рене, пока однажды не поймает тебя на дороге, — сказала Франсуаза. — Зачем ты его поощряешь? Это жестоко.
— Жестоко подарить простому парнишке улыбку? Дать ему крохотную надежду в его убогой жизни?
— Да, жестоко, потому что надежда, которую ты благосклонно даришь, никогда не сбудется, — сказала Франсуаза. — И особенно жестоко, потому что ты поступаешь так не из христианской доброты, а просто из тщеславия.
Рене рассмеялась.
— Верно, — признала она. — Мамà всегда говорила, что мне плевать на всех, кроме меня самой. Это у меня от дяди Габриеля.
К тому времени, когда они в экипаже отправились домой, кальвадос, местный алкогольный напиток, сделал свое дело. Обеспамятевшие мужчины валялись по обеим сторонам дороги и даже посредине или ползали на четвереньках, словно парализованные крабы.
