— Мы очень бедные, — согласилась девушка, — но справляемся. А если вы мне не верите, мадемуазель Рене, приходите к нам как-нибудь в воскресенье. Я познакомлю вас с родителями и братьями-сестрами; некоторые, понятно, на войне, а кое-кто из старших уже уехал от нас, обзавелся своей семьей. Так что боюсь, всех вам не пересчитать.
— Я тебе верю, Урсула. И считать мне их незачем. Просто это кажется невероятным. Я вот вообще не хочу заводить даже одного ребенка, а уж тем более двадцать два!
И вот через две недели Урсула и Рене пешком отправились к кухарке домой. Франсуаза пренебрежительно оказалась от приглашения Рене составить им компанию.
— С какой радости мне идти с вами? — спросила она. Крестьяне живут в лачугах, они не моются, у них вши и клопы, они необразованны, книг не читают, едят все, что под руку подвернется. Скажи, Рене, что тебя так привлекает в их жизни? Лично у меня есть на воскресенье куда более интересные занятия, чем осматривать норы бретонских кроликов.
— Мне просто хочется своими глазами увидеть, как они живут, — ответила Рене, — потому что это побудит меня молиться и благодарить Бога за хорошую судьбу.
Вешний день выдался погожий, легкий ветерок гулял по еще голой земле, но кое-где из почвы уже пробивались зеленые ростки. Ласковый воздух полнился ароматом белых цветов на живых изгородях вдоль проселка, за которым до горизонта простиралось обширное, безлесное болото. В этих бесплодных местах росли только орляк, вереск да утесник.
По дороге к Урсулиным родителям девушки вышли к развалинам феодального замка, от которого сейчас осталась лишь груда обломков — земля, камни, битая черепица, укрытые ежевикой и ядовитой сорной травой. Несколько гнилых балок еще торчали из мусора, точно ребра доисторического зверя. Урсула мимоходом перекрестилась.
— Когда-то здесь жили наши хозяева, — печально сказала она. — Пресвятая Дева Мария, только подумать, эти грязные собаки, синие, убили наших господ и разрушили их крепость.
Рене с удивлением воззрилась на девушку. Под капюшоном лицо Урсулы светилось бессмертной ненавистью к революционерам, «синим», как их называли, будто она сама едва избежала участи заживо сгореть вместе с «господами» сто двадцать лет назад.
— У меня прямо кровь в жилах закипает, когда я думаю об их предательстве, — сказала Урсула.
— Ты роялистка, Урсула? — спросила Рене, прежде никогда не встречавшая крестьян-роялистов.
— Конечно, — ответила девушка, столь же удивленная вопросом. — Все бретонцы — честные люди и роялисты. Авы нет, мадемуазель Рене?
— Конечно, я тоже, мой отец — граф. Те же синие, о которых ты говоришь, рубили головы моим предкам. Франция уже никогда не стала прежней.
— Видит бог, это правда. — Урсула опять перекрестилась.
Наконец они подошли к большой лачуге на краю болота. Пожилой мужчина в латаной выцветшей одежде сидел на стуле возле двери, что-то вырезал ножом из куска дерева.
— A-а, Урсула, наконец-то пришла, — сказал он. — Мамаша будет рада увидеть тебя.
— Добрый день, отец, — поздоровалась Урсула. — Я привела с собой барышню из Парижа, про которую вам рассказывала.
— Как поживаете, барышня, — сказал крестьянин, вставая и с вежливым поклоном снимая шапку.
Несколько поросят с визгом выскочили из крытой соломой лачуги, а за ними — стайка грязных ребятишек. Затем появилась мать Урсулы, щурясь на бледное весеннее солнце. Маленькая, темнолицая, морщинистая, согбенная годами, она несла на руках младенца, очевидно последнее прибавление семейства. Она сердечно поздоровалась с Рене, пригласила ее в дом, предложила лучший стул. Потом, поставив на лавку бутылку вина и несколько стаканов, сказала:
— Окажите нам честь, выпейте с нами стаканчик смородинной. Согреетесь, и вам станет хорошо.
— С радостью, мадам, спасибо.
В темной лачуге с низким потолком воняло навозом, животными и человеческими запахами, смешанными с тяжелым духом вареной капусты. Всего две комнатушки, обе грязные, в одной — кухня, где они сейчас сидели и где в углу стояла родительская кровать; в другой — кровати и матрасы, на которых спали дети. Рене не представляла себе, как они все здесь помещаются, и вспомнила, как Франсуаза однажды обронила: «Говорят, в Бретани девственница — девятилетняя девчонка, которая бегает быстрее братьев».
Когда хозяева и гостья уселись, Рене достала из кармана пальто кошелечек с мелочью.
— Я кое-что принесла детям, — сказала она, и все отпрыски сгрудились вокруг нее, расхватывая жадными руками мелкие монетки, которые она раздавала. Каждого, кто к ней подходил, старик-отец гордо называл по имени, и Рене похвалила, что все дети с виду крепыши.
— Деревенское житье
Урсула густо покраснела от вульгарности отца:
