На складе люди работали разные – и казашки, и русские, и немки, но больше всех было чеченок. В первые дни Дикбер тайком горстями ела пшеницу, но дома были голодные матери, братья и сестры, и она быстро наловчилась засыпать холодную пшеницу прямо на голое тело в рубашку. Сверху же было надето платье, подпоясанное веревкой или ремнем. Если не жадничать, то немного зерна вполне можно было незаметно вынести «на себе». А если навстречу вдруг шел кто-то из начальства, ее быстренько вытряхивали обратно, ослабив ремень, и пшеница падала в общую кучу, не выдавая «воровку». Вот так, после нескольких попыток засыпать в рубашку зерно, холодея от ужаса быть разоблаченной, Дикбер удавалось приносить немного пшеницы домой. Дома ее варили, ели и были счастливы.
Однажды с полей и токов прибыло сильно засоренное зерно для фуража – корма для скота. Был конец смены, и Аязбай, как обычно, ходил на виду, ничто не могло спрятаться от его наметанного глаза. Но в этот раз он куда-то отошел, и его не было довольно продолжительное время. Одна из женщин, казашка, зашла на склад, многозначительно посмотрела на всех и приложила палец ко рту. В этот момент все работницы, как по команде, начали вдруг засыпать то самое засоренное зерно за пазуху, в карманы и обувь. Дикбер растерянно смотрела на них, ничего не понимая. А рядом сидящая украинка посмотрела на нее испепеляющим взглядом и прошипела: «Що ти дивишься? Набирай швидше!» Чеченка, конечно, ничего не поняла, но послушно начала засыпать зерно в свою рубашку.
– А дядя Аязбай нарочно так делает, – позже разоткровенничалась лаборантка Катя. – Когда приходит второсортное зерно для скота, он специально уходит минут на пятнадцать в свою каморку и делает вид, что ничего не видит и не знает. И ты ничего не видела и не знаешь, – вдруг многозначительно и глядя девушке прямо в глаза, строго добавила она. Дикбер даже вздрогнула, но, уже понимая кое-что по-русски, энергично закивала головой.
– А как иначе? На одних только трудоднях семью не прокормишь. Его расстрелять могут, а он людей спасает. Поняла теперь? – уже спокойно заключила Катерина.
И действительно, пригоршня простого зерна, сваренная в воде или прожаренная на плите, спасла тогда много жизней. Дикбер видела, как Аязбай брал на работу женщин сверх нормы, без трудодней. Люди шли за горсть зерна. Конечно, он очень рисковал. Если бы кто-то донес – сразу бы расстреляли, но он не упускал любую возможность помочь людям. И это постепенно возвышало Аязбая в ее глазах.
Позднее, в первые послевоенные годы, на склад вагонами доставляли жмых для скота – спрессованную шелуху подсолнечника, которая имеет маслянистый вкус. Нужно было восстанавливать поголовье скота, о людях же никто не думал. Так Аязбай раздавал почти половину состава голодным людям. Как то списывал и выкручивался…
Первым работником склада, с которым встречались все сдатчики хлеба государству, была лаборант-визировщик Катя. Симпатичная и молоденькая совсем девушка, в обязанности которой входили осмотр доставленной партии и изъятие образцов для анализа. Она определяла зерно на влажность, засоренность, запах и цвет. Если обнаруживались зараженности, лаборант-визировщик изолировала испорченные партии зерна от незараженных, таким образом строго следя за качеством пшеницы. Несмотря на свою юность (ей было всего 20 лет), Катя довольно быстро обрела сноровку в работе. Дружелюбная, радостная, весело щебетала она, летая из конца в конец огромного склада. Но в принципиальных вопросах Катя была непреклонна и твердо отстаивала свою позицию. Она стала первой, кто по-доброму отнесся к Дикбер. Благодаря ей чеченка начала учить русский язык, начиная с самых азов. «Это ЛО-ПА-ТА, это ПШЕ-НИ-ЦА…»
От нее Дикбер узнала, что из родных у Кати только тетка, которая выходила девочку во время голода. А родители умерли один за другим, когда ей было 8 лет. У Катерины получалось на все смотреть непринужденно и легко. А помогала ей в этом простая формула. Они как-то лежали рядом на огромной горе зерна, отдыхая, и Катя поделилась: «Знаешь, Дикбер, я не верю, что жизнь может р-раз и измениться так, что станет ну совсем хорошо. Иногда я прошу у него: «Боженька, не надо мне милости, не надо мне легкой жизни. Ты лучше сделай меня сильнее, чтобы я могла все выдержать».
Прошло какое-то время. Дикбер немного окрепла, благодаря зерну, которое она понемногу приносила домой и ела, привыкла к физическим нагрузкам. К ней вернулась природная живость, она старалась работать добросовестно, бралась за любой труд, проявляя всю прыть, на которую была способна в свои 19 лет. Строже всех к ней на складе относилась, как ни странно, ее же соплеменница по имени Сацита. Хмурая, молчаливая женщина, которой было лет 25-27. Но выглядела она старше. При переезде от холода и голода умерли ее дочь и отец. Муж, спасая родных, надел свои калоши детям. Одну калошу дочке, другую сыну. Детские ножки в них помещались легко, но сил доехать хватило не всем. И теперь он лежал с обмороженными четырьмя пальцами правой ноги, не в силах ходить.
