Казахстан еще со времен царской России, а особенно при Советской власти служил настоящим испытательным полигоном для многих людей: и для коренных жителей в годы откровенного геноцида, и для множества несправедливо обвиненных и сосланных насильно представителей других национальностей. Сталинская машина перемалывала всех без разбора по принципу «попал-пропал». Каждый выживал, как мог, – и чеченцы, и крымские татары, и белорусы, и немцы, и представители десятков других национальностей. Японцы в этом ряду стояли особняком, не только потому что были военнопленными, а из-за своих культурных особенностей и, главное, из-за отношения к смерти. Вернее, самого пути к смерти. Пути человека несломленного, а потому непобежденного. Если и умереть, то достойно, с высоко поднятой головой.
Число военнопленных и интернированных японцев, размещенных в Казахстане, составляло примерно 60 тыс. человек. Первый эшелон с японцами прибыл 5 октября 1945 года в Семипалатинскую область. Большинство из них (25 тысяч) разместили далее в Карагандинской области, также в Жезказганской, Восточно-Казахстанской, Алма-Атинской, Жамбылской областях. Подневольный труд японцев использовался в промышленности, в гражданском и промышленном строительстве, на шахтах, рудниках, в сельском хозяйстве. Японские военнопленные испытали на себе все ужасы советской системы ГУЛага, многие из них умерли от голода и невыносимых рабских условий в лагерях.
В народе говорят: «Біреудің саған ренжігені жолыңнын кесілгені» («Чья-то обида на тебя отрежет твой путь к удаче»). Умер Нурмухан довольно рано, в 55 лет. Шани пережила его на 10 лет. Каждый из четырех их сыновей умер, не дожив и до 30-ти лет нелепыми и случайными смертями. Дочь тоже прожила недолгую и тяжелую жизнь.
Еще лет десять после войны мужчины носили военную одежду. Сукно было очень качественным, носилось долго и донашивалось уже стариками. Зимы в Карагандинской области суровые, буранные, поэтому носили ватные стеганые штаны, шапки-ушанки, брезентовые плащи, на ногах – валенки из войлока. А чуть позднее у тех, кто мог себе позволить, появились валенки-чёсанки. Тонкий войлок молочно-белого цвета, подошва кожаная, с каблучком. Верх изящества! Еще были ватные фуфайки, которые могли претендовать на звание самой практичной, самой распространенной, самой удобной одежды на протяжении нескольких десятков лет. Их носили и мужчины, и женщины.
В такой вот фуфайке, только сильно заношенной и старой, в 1946 году вернулся домой из лагерей Махмуд. Еще более молчаливый, сильно исхудавший, постаревший, но самое главное – живой, а в душе все такой же гордый и дерзкий. Двух своих жен с детьми он сразу перевез в Караганду, поближе к шахтам, к работе. Они сняли временное жилье, где прожили какое-то время. Дети выросли и уже работали.
Махмуд постоянно проживал с Кели. Она – как была, так и осталась главной хозяйкой, достойно и в точности выполнив наказ старшего брата Махмуда. Пережила с Бату бок о бок все злоключения, в семье остались все живы. Но как только вернулся из лагерей муж, все стало по-прежнему. Бату, по характеру тихая, кроткая, довольствовалась только тем, что имела. Кели вернулась на свой «трон», вела себя с ней холодно и сдержанно. Иногда Бату казалось, что к ее детям внимания было меньше, и она высказывала свои обиды Махмуду.
А Дикбер радовалась благополучному возвращению отца, которого она обожала.
«Как хорошо, что им теперь будет легче, гораздо легче вместе с дадой», – рассуждала она. И даже находила общие черты характера в своем отце и муже.
Аязбай помог со стройматериалами, нашли участок и своими силами стали строить дом на два входа. Дикбер, тем временем, постепенно привыкала к семейной жизни. Следуя чеченским традициям, она не называла своего мужа по имени, для нее он навсегда стал Аяке. Аязбай же заменил труднопроизносимое чеченское имя «Дикбер» на более благозвучное для него «Марьям». Обретение ими новых имен стало началом новой для них жизни. Даже село Хорошевское, где они жили в те годы, было переименовано в совхоз имени Буденого.
