Мария, искренне надеявшаяся, что ее подданные радостно воспримут возвращение старой веры, чрезвычайно расстроилась, узнав, что некоторые протестанты ради сохранения свободы совести предпочитали покинуть Англию.
– Их не следует выпускать из страны, – буркнул Гардинер.
– Пусть едут, – сказала Мария. – Нам здесь не нужны диссиденты. Если бы я могла, то с удовольствием спасла бы их души, но они упорствуют в своей ереси.
Через пять дней после коронации собрался первый парламент новой королевы, который под чутким руководством Гардинера начал осторожно отменять законы, принятые ее братом, и восстанавливать религиозные установления, существовавшие в конце правления короля Генриха VIII. Католицизм стал официальной религией Англии, но главой Церкви Англии по-прежнему была королева, а не папа римский. К величайшему разочарованию Марии, парламент отказывался примириться с Римом до тех пор, пока его святейшество не откажется от требований реституции церковной собственности. Марии не хотелось называть себя верховным главой Церкви, что, по ее мнению, не пристало женщине, и она не могла заставить себя подписываться этим титулом.
Тем не менее она была довольна успехами, достигнутыми за столь короткий срок. Теперь нельзя было критиковать мессу, а Книгу общей молитвы Кранмера изъяли из обращения.
Протестанты по всей стране пребывали в смятении. Поступали сообщения о беспорядках и скандалах. Народ громил церкви, нападал на священников, по рукам ходили агитационные трактаты.
– С нарушителями спокойствия нужно сурово расправляться, – заявила Мария членам Совета.
Но затем пришли и хорошие новости. Когда Гардинер явился к ней в кабинет с сообщением, что парламент принял Акт о реституции, объявляющий брак ее родителей действительным, а саму Марию – законнорожденной, она разрыдалась от счастья. Наконец-то ее мать была отомщена, а ошибка отца исправлена. Впервые за двадцать лет Марии удалось смыть с себя позорное пятно незаконного рождения. Елизавета, по-прежнему считавшаяся незаконнорожденной, оставалась наследницей трона согласно условиям завещания их отца.
– А есть ли возможность лишить ее права наследования? – спросила Мария у Паджета, которого вызвала к себе в кабинет.
– Увы, мадам, парламент на это не согласится, – ответил Паджет и, замявшись, добавил: – Могу я предложить вам выдать леди Елизавету замуж за Куртене? В таком случае подданные отнесутся более благосклонно к идее вашего брака с испанцем, если император действительно предложит вам в качестве консорта своего сына.
– Нет! – отрезала Мария. – Вопрос не подлежит обсуждению. У меня имеются подозрения, что Куртене претендует на корону.
Она постаралась обратить внимание Елизаветы на восстановление законности брака своих родителей. И при следующей встрече подарила сестре золотой диптих с портретами всей семьи, чтобы та носила его на поясе. Елизавета с улыбкой взглянула на диптих и положила в карман. И у Марии невольно мелькнула мысль, что больше его никто не увидит.
Одним поздним октябрьским вечером церемониймейстер провел Ренара в личные покои королевы в Уайтхолле.
– Вы хотели меня видеть, мессир? – спросила Мария.
– Действительно хотел, ваше величество. – Ренар улыбнулся своей неотразимой улыбкой. – Император хочет поставить вас в известность, что с удовольствием сам предложил бы вам руку и сердце, но это было бы не самой удачной партией для вас, учитывая его возраст и состояние здоровья. – (Мария внезапно вспомнила одетого по-королевски высокого, важного молодого человека с квадратной челюстью, который склонился в приветствии перед маленькой девочкой; со времени ее помолвки с Карлом прошло более тридцати лет, но ей казалось, будто это было вчера.) – Его величество намеревается официально предложить вам в качестве самой подходящей замены своего сына, принца Филиппа.
Мария потеряла дар речи. Преодолев приступ паники, она вымученно улыбнулась:
– Я благодарна императору за предложение еще более прекрасного жениха, чем я заслуживаю. Это большая честь для меня. Однако я не знаю, как мои подданные отнесутся к консорту-иностранцу и согласится ли на это Совет. – Она встала с кресла и, нервно меряя шагами комнату, продолжила: – Я часто размышляла об этом браке. У принца Филиппа много обязанностей за границей. Возможно, он будет слишком занят, чтобы проводить много времени со мной в Англии. Он способен втянуть мое королевство в войны. И при всей его зрелости, он слишком молод. Ведь ему всего двадцать шесть.
– Двадцатишестилетнего мужчину едва ли можно назвать зеленым юнцом – скорее мужчиной средних лет, поскольку в наши дни тридцатилетний мужчина считается таким же старым, как те, кому в прежние времена было сорок, ибо мало кому удается дожить до пятидесяти или шестидесяти лет.
– Двадцатилетние мужчины, – возразила Мария, – обычно отличаются крайней влюбчивостью, а мне в мои годы не хотелось бы иметь неверного мужа.
Ренар ухмыльнулся:
– Мужья бывают влюбчивыми как в двадцать шесть, так и в шестьдесят шесть. Такова природа мужчин. Это необходимо для получения потомства.
