Однако Филипп продолжал сомневаться. Да и, положа руку на сердце, она тоже. Теперь встревожилась и повитуха, хотя попыталась напустить на себя жизнерадостный вид. Когда в конце мая Мария спросила, действительно ли она носит под сердцем дитя, та как-то слишком эмоционально сказала «да».
Мария была вне себя. Она часами задумчиво сидела на подушках на полу своей комнаты, уставившись в стенку и поджав колени к подбородку, – в позе, принять которую еще две недели назад было невозможно. А что, если ребенок умер и теперь сохнет в утробе? Мысль эта ужасала Марию, ибо она не понимала, как теперь разродится. Ей было невыносимо общество людей, даже Филиппа. Бог его знает, что они о ней думают… и что говорит весь мир. Она сгорала со стыда. А что, если она не была беременна? А в таком случае что с ней не так? Как теперь пережить крушение надежд, не говоря уже о позоре?
Она не рискнула поделиться своими опасениями с Филиппом из страха, что он сбежит в Нидерланды. Она понимала, что ему не терпится уехать на войну с французами и он отправится туда, как только жена благополучно разрешится от бремени. Судя по его поведению, каждый час задержки казался ему вечностью. Когда в Англию пришло известие о смерти его бабушки и тетки Марии – королевы Хуаны, которую по причине безумия на многие десятилетия заперли в монастыре, Мария запаниковала, что муж вернется в Испанию. Он практически не знал Хуану, однако приказал придворным надеть траур, и все как один облачились в черное. Затем он удалился в свои апартаменты и просидел там затворником до тех пор, пока Хуану не похоронили.
– Я перестану скорбеть, когда смогу возрадоваться рождению сына, – заявил он Марии, перед тем как исчезнуть.
А затем – слава Всевышнему! – произошло чудо. В последний день мая у Марии начались первые схватки. В родильной палате засуетились повитухи и служанки, подготавливая все необходимое для принятия родов. Расхаживая взад-вперед в ожидании очередной схватки, Мария чувствовала, как все затаили дыхание. Однако уже днем схватки стали реже и к ужину окончательно прекратились.
Мария еще никогда не чувствовала себя такой подавленной. Врачи пытались ее успокоить:
– Не нервничайте, мадам. Просто вы слегка просчитались. Девять месяцев истекут лишь через неделю.
Виданное ли дело, чтобы ребенок так медлил с появлением на свет?!
Филипп мало-помалу терял терпение. Марию тревожило, что он начал давить на нее, требуя принять Елизавету. Неужели он решил, что жена скоро умрет?
– Нет! – отрезала она, однако Филипп продолжал настаивать:
– Примирение с вашей наследницей будет политически целесообразным и пойдет на благо всего королевства.
– Мой наследник тут! – надавив на живот, вскричала Мария.
– А Елизавета станет его наследником, – напомнил жене Филипп.
– Бог даст, он вырастет и у него будут собственные дети! – с жаром возразила Мария.
Но в конце концов ей пришлось сдаться.
В тот вечер она послала Сьюзен за Елизаветой и осталась ждать. Сердце ее отчаянно билось. А может, это младенец, чувствуя ее нервозность, толкался в утробе? Она страшилась предстоящей встречи. Слишком сильна была горечь взаимных обид, чтобы они с сестрой могли достичь примирения. Филипп находился неподалеку, притаившись за гобеленом. Что придавало Марии сил.
Открылась дверь со стороны черной лестницы, и в комнату с факелом в руках вошла Сьюзен.
– Леди Елизавета, мадам, – объявила она и сразу исчезла.
И там ни жива ни мертва стояла Елизавета, вся в белом, как воплощение чистоты. Одним изящным движением она упала на колени и залилась слезами:
– Боже, храни ваше величество! Я, как и все остальные, ваша верная подданная, что бы ни сообщали обо мне в донесениях. И вы, ваше величество, в этом сами убедитесь.
Мария устремила взгляд куда-то мимо сестры, не желая встречаться с ней глазами.
– Если вы отказываетесь признаваться в преступных деяниях и настаиваете на своей невиновности, мне остается молиться Богу, чтобы это оказалось правдой.
– А в противном случае я не желаю ни вашей благосклонности, ни вашего прощения! – страстно произнесла Елизавета.
Что было не совсем тем заверением в своей невиновности, которого ждала Мария.
– Ну что ж, – холодным тоном проронила она, – вы по-прежнему упорствуете в своем отрицании. И наверняка считаете себя несправедливо наказанной.
– Я не смею говорить так вашему величеству, – смиренно потупилась Елизавета.
– Однако наверняка готовы сказать всем остальным?
– Нет. – У Елизаветы задрожала нижняя губа. – Я давно несу это бремя и согласна нести его дальше, но униженно прошу ваше величество не думать обо мне дурно и, пока я жива, считать меня своей верной подданной.
– Всю правду знает только Господь Бог, – помолчав, пробормотала Мария, затем встала и посмотрела сверху вниз на Елизавету. – Хорошо. Мне придется вам поверить. Ступайте с миром. Вы свободны. Можете занять свое законное место при дворе.
Мария знала, что Филипп ждал от нее именно этих слов.
Лицо Елизаветы мгновенно просияло.
– Ваше величество не пожалеет об оказанной мне милости! – страстно произнесла она. – Я прошу лишь о том, чтобы служить вам.
