Лето 1538 года Мария провела беспокойно. Ее тревожила неопределенность позиции отца. Прекрасно понимая, что даже малейший слух или намек о подозрительном поведении может привести в гнев Генриха и Кромвеля (ее «единственную последнюю надежду после короля»), она продолжала писать им обоим подобострастнейшие письма. Можно, например, вспомнить одно из писем Кромвелю, написанных после незначительного инцидента. Оно прекрасно показывает, в каком состоянии тогда была Мария. Однажды, никому не доложив, она приняла в своем доме на короткое время нескольких чужестранцев. Об этом стало известно Тайному совету, который немедленно поставил вопрос о доверии Марии. Кромвель написал ей строгое письмо с предупреждением, приказывая в будущем не делать ничего, что «может заставить заподозрить ее в хитрости». В ответ Мария написала, что благодарит Кромвеля за «нежное и дружелюбное» письмо, и заверила первого министра, что без разрешения никогда больше никого в своей резиденции не приютит. Она умоляла его продолжать быть ее адвокатом перед отцом, добавив, что-скорее готова пойти на физические мучения, чем потерять малейшую частицу королевской милости.
О физических мучениях Мария упомянула не случайно. В это время никто при дворе, да и вообще в стране, не был гарантирован от физической расправы. Генрих становился все более своенравным и, казалось, упивался своей властью решать вопросы жизни и смерти. В конце 30-х — начале 40-х годов, когда существенно возросло народное противостояние королю, соответственно увеличилось и число казней. Повсеместно арестовывали и наказывали авторов баллад, которые перекладывали политические вирши на традиционные мелодии. Один из них обнаглел до такой степени, что исполнял высмеивающую короля балладу, положив ее на мелодию, сочиненную самим Генрихом. В принадлежащем Англии городе-крепости Кале повесили, а затем четвертовали двух священников, которые были обвинены в предательстве. По всему Лондону из уст в уста передавали рассказ о муках, которые им пришлось пережить. Говорилось, что вначале их повесили, но веревки обрезали, когда священники были еще живы. После этого палач снял с них всю одежду, затем, привязав к доске рядом с эшафотом, вспорол каждому живот, вытащил внутренности и поджег. А священники все еще не умирали, а «продолжали говорить, пока из груди каждого не вырезали сердце».
Участившиеся публичные казни вызвали вспышку насилия на улицах Лондона. Неизвестные злодеи убивали горожан среди бела дня, по пути на мессу или когда те шли по своим делам. Воры становились все наглее. Возросло также число самоубийств. Некая миссис Аллен, жена служащего, «по наущению дьявола» перерезала себе ножом горло. Викарий и соседи попытались ее спасти, но было уже поздно. Говорить она не могла, а только била себя в грудь, поднимая руки в знак искреннего раскаяния, поэтому священник решил ее соборовать и не настаивал, чтобы она, как все самоубийцы, была похоронена на неосвященной земле. Известен случай, когда в Лондоне казнили палача. Да-да, самого палача. Он был знаменит своим «искусством четвертования». С двумя сообщниками этот негодяй ограбил лоток на Варфоломеевской ярмарке[37], был пойман, а затем повешен.
Участились преступления и в королевском дворце. Два лучника из стражи, которых звали Давенпорт и Чапман, прямо рядом с дворцом ограбили купца. Их повесили. Мальчика-слугу одного из членов Тайного совета уличили в краже кошелька с одиннадцатью фунтами в монетах. Он стащил, кажется, еще какое-то королевское украшение. В дальнем конце турнирной арены в Вестминстере была воздвигнута виселица. На шею мальчика надели петлю, палач уже собрался выбить из-под его ног лестницу, как появился герольд с королевским помилованием, и мальчика отпустили. Генриху, видимо, доставляло особое удовлетворение назначить ужасное наказание, заставить жертву страдать в безнадежном ожидании смерти, а затем в самый последний момент освободить. Сэр Эдмунд Невет ударил какого-то придворного, и король приговорил его к отсечению руки. Немедленно притащили плаху, явился и исполнитель, повар, всегда готовый поработать за палача (если, конечно, казнь незамысловатая). Он уже точил свой тесак, а рядом стоял старший в кухонной посудомойне с колотушкой. В огонь сунули цепи, чтобы прижечь раны, прежде чем хирург сделает перевязку. Когда все было приготовлено, а несчастный, мокрый от пота Невет промучился несколько часов, король, как всегда неожиданно, даровал помилование.
