- Мы познали истину! - серьезно ответила Марфа, укладываясь спать.
Мария удалилась с чувством горечи. Ушли свои, близкие, а вернулись чужие, точно их подменили в дороге.
Сначала Мария предполагала, что это временное настроение, может быть, результат усталости от долгого путешествия. Но вскоре она убедилась, что брат и сестра действительно изменились, в особенности Марфа, которая теперь занималась хозяйством нехотя, словно по принуждению, без той заботливости и старательности, какими она отличалась раньше.
И прислуга, которую она раньше так крепко держала в руках, стала распускаться, подметив, что госпожа теперь смотрела сквозь пальцы на разные непорядки, а если и вспылит по-прежнему, то потом сама жалеет об этой вспышке, почти раскаивается в ней, стараясь загладить ее ласковым словом.
Трудолюбивый Малахия тоже совершенно обленился. По целым дням он фамильярно лежал вместе с Лазарем в саду на траве, ведя с ним какие-то долгие разговоры и умолкая при малейшем приближении Марии. Это не были какие-нибудь специально мужские дела, утаиваемые от нее, как от женщины, так как и Марфа частенько принимала живое участие в этих беседах.
Когда же вернулся Симон, то все они вчетвером до поздней ночи засиживались на завалинке, ведя долгие и, по-видимому, интересные разговоры.
Магдалина пыталась подслушивать их с крыльца, но они обычно говорили тихо, вполголоса, как люди, ведущие важное совещание, но однажды ей удалось подслушать кое-что относительно себя.
- Я вижу, - услыхала она голос Марфы, - что Мария давно уже не выходит из дому, замечаю, что она значительно успокоилась. Может быть, благодать, полученная нами, стала уделяться и ей...
- Это было бы новым доказательством! - заговорил Симон.
- Разве мало всех тех доказательств, которые мы видели? - с живостью прервал его Лазарь. - Ты все еще сомневаешься, Симон?
Затем разговор притих, потом заговорил Малахия. Мария внимательно прислушивалась и уловила вопрос:
- Когда?
- Скоро! И принял наше приглашение...
- Осанна! - с энтузиазмом воскликнула Марфа, и возглас ее хором повторили мужчины.
Наступило долгое молчание, затем снова послышался шепот голосов, и шептались долго. Разошлись только тогда, когда пробила третья стража.
Тогда Мария вбежала в комнату Марфы и с жаром напала на нее.
- Марфа, я слышала, что вы что-то говорили обо мне! Что это за благодать, которая должна меня осчастливить? Я хочу знать! Я твоя сестра, может быть, и легкомысленная, но все же лучшая по отношению к вам, нежели вы ко мне после этого проклятого путешествия...
- Проклятого?! Ты не понимаешь своего кощунства! - схватила ее Марфа за руку. - Немедленно возьми слова свои назад, скажи: святого, святого!..
- Ну, святого, коль скоро ты так хочешь, хотя я не знаю и не понимаю ровно ничего!
- Я бы рассказала тебе все: сама знаешь, что мне молчать трудно...
- Ну, так почему же не рассказываешь? Что делается в Магдале, как наш дом, что наши приятельницы, с которыми мы играли в детстве?
- Мы не были в Магдале...
- Не были?.. - удивленно протянула Магдалина. - Так где же вы были?!..
- Мы встретили его на дороге и шли вместе с ним до Капернаума, там остановились и слушали его все время, а когда он пошел дальше, то вернулись, потому что Лазарь заболел, и только Симон пошел за ним...
- За кем?
- Вот в том-то и дело... Но Симон запретил, потому что он обращается лишь к чистым сердцам.., а ты... - Марфа остановилась и опустила глаза.
- Сердце мое чисто! - вспыхнув румянцем, сказала Мария. - А если ты думаешь о другом, то уже целый месяц, как я отсюда ни шагу... С того времени, как вы ушли, ни один мужчина не знал меня!..
- Вижу это и думаю, что это - милость свыше.
- Хороша милость! Скука такая, не с кем слово промолвить...
- Молчи, безумная! Сама ты не знаешь, что говоришь! Пойми: Иуда не лгал... Он - Иисус Мессия, предвещенный пророками, господин царства Божия на земле!
- Иуда! Но если он такой, как Иуда, то милость эта бывает весьма привлекательна! - весело заговорила Мария.
Но Марфа, уже раз дав волю языку, не могла остановиться и стала говорить беспорядочно, проникновенно;
- На гору взошел.., ученики его стали за ним, а мы - вся толпа - у подножия... Как ясный месяц, светилось его лицо.., глаза сияли, как звезды.., говорил он негромко, не возвышая голоса, ну так, как вот я сейчас с тобой, а между тем каждое его слово разносилось далеко, словно колокольный звон... Он благословлял кротких и миротворцев, плачущих, алчущих правды... Я не припомню всего, что он говорил, я знаю только, что я тряслась, как лист, и слезы текли из глаз моих... Мне все казалось, что он смотрит только на меня, а Симону, хотя он стоял далеко от нас, казалось, что только на него... Потом все говорили, что каждый чувствовал на себе его взгляд: так уж он смотрит! Дрожь охватила всю толпу, когда он стал осуждать, а громил он фарисеев, книжников, мытарей, сильных мира сего.., учил, что нельзя служить одновременно Богу и мамоне...
- Да хорошо ли ты слышала? Иуда совсем иначе все представлял...
