- Самым лучшим образом все слышала! Он ясно осуждал заботы о благах земных, говорил, что надо искать прежде всего царства Божия и правды его, а остальное все приложится.
- Ну, конечно, коль скоро царство будет наше, то у каждого будет всего по горло! Ну, а чудеса он творил?
- Накормил большую толпу людей семью хлебами и горсточкой рыбы...
- Ты считала?
- Нет, но так говорили все!
- Допустим, но пойми, что нехитрое дело пренебрегать богатствами, коль скоро владеешь таким даром размножения, но ни я, ни ты и никто на свете не сумеет выжать ни одной каплей вина больше, чем сколько его в чаше, или создать из одного динария много динариев. Пусть научит нас этому, тогда я соглашусь, что его учение многого стоит!..
Марфа задумалась и опечалилась.
- Я не знаю, не умею объяснить тебе, но если бы ты сама была там, пережила то, что я, то ты бы уверовала так же, как и я... Необъяснимые чары таятся в нем самом и в его речи... Знаешь ли, что мне рассказывали те, кто знал его в детстве? При звуке его голоса слетались птицы, выплывали рыбы из глубины вод! Уже в детские годы он поражал ученых знанием Священного писания... Отличался такой добротой, что в жаркие дни бегал среди цветов, и пчел, отягощенных медом, на руках переносил в ульи, никогда не ошибался, всегда каждую пчелу приносил в ее улей; лилии, побитые ливнем на лугах, выпрямлял; исправлял разрушенные гнезда, и если ему приходилось нечаянно забежать в чистый ручей и ножками замутить в нем воду, то, жалея воду, он горько плакал!..
- Он молод еще? - спросила Мария.
- Ему еще нет тридцати лет...
- А красивый?
- Ты почему спрашиваешь? - сурово спросила Марфа, но, заметив в глазах сестры только любопытство, воскликнула:
- Чудесный, стройный, как пальма, волосы длинные, спускаются на плечи, словно лучи солнца... Он выглядит в своем плаще, словно херувим с крыльями!
- Ты любишь его? - прервала его Мария. Марфа вздрогнула, опустила голову и проговорила глухо:
- Он велел всем любить его и любить друг друга, потому что каждый человек есть наш ближний...
- Да! Но далеко не каждый нам одинаково нравится! - с шаловливой улыбкой заметила Мария и ушла, довольная тем, что узнала все оберегаемые от нее тайны и что Марфа влюблена.
В первый раз она уснула по-прежнему крепко и спокойно, спала долго и глубоким сном, а проснулась бодрая и полная радости, весело взглянула на стоявшую подле ее ложа Дебору и, заметив по ее лицу, что есть какая-то новость, воскликнула;
- Говори скорее!
- Ждет, с утра ждет...
- Кто?
- Прекрасная лектика с пурпуровыми занавесками, четыре сильных ливийца и проводник с римским мечом... Спрашивают госпожу...
- Муций! - воскликнула Мария, вскакивая с ложа. - Давай скорее пеплум, сверни волосы!.. - И, одевшись, она торопливо сбежала по лестнице, - Куда это ты летишь без памяти? - остановила ее Марфа.
- Приятельница моя, Мелитта, больна.., зовет меня!
- Так! А эти люди говорят, что они принадлежат какому-то Децию-римлянину...
- Мелитта пользуется его лектикой! - лгала Мария, не запинаясь, - Бросила бы ты уж раз навсегда этих своих приятельниц, все они распутницы, и я бы охотно вымела их грязной метлой за городские стены! - вспылила Марфа.
- Что я слышу?! На ближних с метлой? Хороша любовь!
И, пользуясь замешательством сконфуженной сестры, Мария выбежала за ворота, уселась в лектику и велела нести себя к Мелитте. Там она переоделась в ту же самую тунику и надела те же драгоценности, какие были на ней на пиру у Мария.
Когда она одевала легкую ткань, на нее повеяло легким запахом духов Деция, и, словно в синеватом тумане, всплыли перед ней картины той упоительной ночи. Сердце ее вздрогнуло, а тело как бы охватило жаркое пламя.
Она села в лектику, невольники взялись за ручки и мерным, быстрым, но ровным, эластичным шагом понесли ее. Лектика тихо покачивалась, словно люлька, а Мария полулежала в ней, закрыв глаза и мечтая о предстоящем свидании... Она очнулась только тогда, когда вокруг нее послышался шум оживленного города. Сквозь слегка раздвинутые занавески она видела палатки торговцев, полные розовых яблок, сушеных фиников, зеленых огурцов, фасоли и золотистых апельсинов, От времени до времени проходили мимо нее люди, одетые в серые плащи, небольшие мулы, но больше всего было любопытных, смуглых, курчавых ребятишек.
В ушах Марии стоял гул от резких криков торговцев, погонщиков скота, воркования горлинок, гоготания дикой и домашней птицы и от царящего в тесных уличках шума.
Носилки с трудом пробирались вперед среди толпы, потом двинулись несколько быстрее, пока не выбрались на площадь, и тут остановились уже надолго. Мария увидела целую вереницу бесшумно ступавших серьезных верблюдов, а на них молчаливых всадников в белых бурнусах.
Когда караван прошел наконец, лектика свернула в сторону, миновала ворота и остановилась. Проводник раздвинул занавески и помог выйти... Мария поднялась по мраморной лестнице и увидела в передней на полу двух амуров из мозаики, державших ленту с надписью "Salve, Maria".
