Гостиная была полна народу. Дамы в шёлковых платьях, военные, какие-то старики в чесучовых пиджаках, горничная с большим подносом, уставленным чашками, — всё это замелькало в глазах у Марийки, точно карусель.
Все разговоры смолкли. Стало так тихо, будто Марийке в уши напихали ваты; только и было слышно, как в углу за карточным столом кто-то из мужчин щёлкает картами, распечатывая новую колоду. В этом углу стоял зелёный стол, и возле него сидел сам Шамборский и ещё какие-то важные старики. Один был толстый, краснолицый, в военном мундире с эполетами, обшитыми серебряными макаронами. А других стариков Марийка от страха и не разглядела.
Шамборский сидел к ней спиной. Марийка видела его розовый затылок и белобрысые напомаженные волосы, которые блестели, как мокрые.
«Была не была», — подумала Марийка и, стуча башмаками, подошла к карточному столу и остановилась сбоку.
Все дети двинулись вслед за ней. Они толпились за её спиной и хихикали.
Дамы заулыбались и поднесли к глазам лорнеты. Ванда подбежала к своей матери и начала ей что-то шептать на ухо.
Марийка стояла молча и тяжело дышала. «Комман, комман, комман», — твердила она про себя, чтобы не забыть.
— Ну, говори же, — толкнул её кто-то в бок.
Она перекрестила живот маленьким крестиком и тихо, почти шёпотом, сказала:
— Комман ву портэ ву, мосье?
Шамборский держал в руке сложенные веером карты и так близко поднёс их к носу, точно принюхивался.
— Я пасс, — произнёс он, обращаясь к толстому старику, сидевшему напротив.
— Говори громче, — шепнули Марийке сзади.
Она ещё раз перекрестилась и сказала очень громко и ясно:
— Комман ву портрет ву, мосье?
Шамборский оглянулся и рассеянно сказал «Да-да», а все захохотали, потому что Марийка вместо «портэ» сказала «портрет». Больше всех смеялась Ляля, но Марийка не обращала на это никакого внимания. Она получила обратно носовой платок, а на остальное ей было наплевать. Ей даже сразу стало как-то скучно.
— Идёмте в залу! — закричала Ванда. — Я покажу вам свои подарки.
Ванда принесла из детской целый ворох подарков. Тут были различные игры в пёстрых картонных коробках, две куклы — одна голая, целлулоидная, другая фарфоровая, в костюме гимназистки, — рабочий ящик с маленькими ножницами; напёрстком, игольником и вязальным крючком, кукольная посуда и четыре альбома для стихов. Ванда начала читать вслух надписи на альбомах:
— «Милая именинница, храни и вспоминай тётю Нэлли», «Ванде Шамборской от Люси Некрашенко», «Вандочке на вечную-вечную память от Лизочки Стекловой».
Тут же, на первой странице, был написан акростих:
Каждая первая буква в строке была подчёркнута, и если прочитать их подряд сверху вниз, получалось: «тебя».
— «Дорогой Вандочке на добрую память от Марии Внуковой», — прочла Ванда и с недоумением пожала плечами. Она никогда не слыхала такой фамилии.
— Кто же это — Мария Внукова? — спрашивали дети друг у друга.
— Внукова-Лукова! — сказал Гога, и все засмеялись.
Никто из детей не знал этого имени, кроме Лоры и Марийки. Но Лоры в эту минуту не было в комнате, а Марийка постеснялась сказать, что она-то и есть эта никому не известная Мария Внукова.
Марийка снова села в угол за пальмой. Как же так? Что же теперь делать? Ванда подумает, что Марийка пришла к ней на именины без подарка.
«Сказать ей, что ли?» Сказать почему-то было стыдно.
За столом Марийка всё время молчала.
Сейчас же после чая она стала звать Лору домой. Но Лоре совсем не хотелось уходить, и Марийка просидела за пальмой ещё целый час. Наконец за Лорой прислали Катерину. Было уже десять часов, а девочек отпустили в гости только до девяти.
На дворе, счищая с липких ладоней волоски, нащипанные с пальмы, Марийка вздохнула и сказала Лоре:
— Лора, а Лора! Ты завтра скажи Ванде, что это я подарила ей красный альбом с уголками. Ладно?
— Ладно, — ответила Лора и кивнула головой.
Она понимала, как это обидно, когда приходишь на именины с подарком, а все думают, что ты ничего не подарил.
Кроме Машки, у Марийки была ещё одна подруга — дочь печника Полуцыгана, горбатая Вера. Она жила на заднем дворе. Здесь не было ни акаций, ни зелёных скамеек. Возле ступенек, что вели к Вере, в подвал, громоздились одна на другой в несколько этажей деревянные решётчатые клетки. За решётками клевали пшено жирные нахохлившиеся куры. На каждой клетке висел ярлычок с фамилией хозяина.
Отец Веры, Полуцыган, был искусным мастером, умел складывать маленькие красивые печурки-голландки, которые забирали мало дров и хорошо нагревали квартиру. Слава о Полуцыгане шла по всему городу, и осенью, когда ремонтировались старые печи, у него отбою не было от заказчиков.
