Марийка взяла в рот кожаную петлю. Она была солёная, и от неё пахло сапогом.
— Нет, я не могу, — сказала Марийка, отплёвываясь, — у меня и так болит молочный зуб…
— Ну, тогда попробуй перекувыркнуться в кольцах.
Стэлла заколола булавкой Марийкино платье на манер штанов. Ухватившись за кольца, Марийка начала раскачиваться, как на качелях, и перекувыркнулась два раза подряд.
— Ты способная, — похвалила её Стэлла. — Ну, слезай. Теперь мы будем стряпать обед.
Она надела поверх трусиков свой длинный голубой передник и зажгла керосинку. Стэлла и Марийка нажарили полную сковородку гренков и сварили какао. На сладкое у них были бисквиты с земляничным вареньем. Марийке очень понравилось стряпать такой обед. Это не то что у доктора, где чуть ли не полдня приходится чистить картошку и молоть в мясорубке мясо. Гренки они ели прямо со сковородки, какао Стэлла пила из кастрюльки, а Марийка из молочника. Молочник потом сполоснули под рукомойником и поставили сохнуть на окно.
Когда Ляля и Ванда узнали, что Марийка побывала в гостях у Стэллы, ела там бисквиты с вареньем и кувыркалась на кольцах, они очень обиделись, что Стэлла позвала в гости Марийку, а не их. Целый день они ходили надутые и всё время перешёптывались. А в семь часов вечера Марийка увидела, что во двор въехал извозчик и остановился у подъезда Шамборских. Через несколько минут выбежали разряженные Ванда и Ляля, а вслед за ними вышла толстая Шамборщиха. Все они уселись на пролётку и уехали.
— В цирк покатили! — сказала Машка, которая всегда всё знала.
На следующее утро, когда Марийка бежала через двор в лавочку к Фельдману, она увидела под старой акацией кучу ребят, столпившихся вокруг Ляли и Ванды. Ляля и Ванда что-то рассказывали, а ребята смеялись. Марийка подошла поближе и прислушалась.
— Подумаешь, есть чего задаваться, — говорила Ляля, — артист… артист… а его всё время бьют по щекам и дают ему подзатыльники.
«Про кого это они?» — подумала Марийка.
— Это прямо ужасно, как его били, — сказала Ванда. — Я бы не могла перенести, если бы моего папу так хлестали по щекам.
— И я бы не могла, — сказала Лора.
— Другие артисты представляют, — опять начала Ляля, передёрнув плечами, — ездят на лошадях, качаются на трапециях, а он только бегает и кричит, как дурак. Вот вам и артист!
Вдруг лицо у Ляли вытянулось, она толкнула Ванду плечом и шагнула назад.
Марийка оглянулась.
За спиной у неё стояла Стэлла. Оскалившаяся, с растрёпанной чёлкой, она была похожа на злую, взъерошенную кошку. Она ничего не говорила, а только смотрела на Лялю, не мигая своими пристальными чёрными глазами. И это было гораздо страшнее, чем если бы она ругалась.
Все дети с визгом бросились врассыпную, и только один Мара, как всегда, не успел удрать.
Стэлла схватила его за шиворот и всё так же молча надрала ему уши.
Потом она подтолкнула его в спину коленкой, и он, широко расставив руки, спотыкаясь, полетел по двору, да так быстро, как не бегал никогда в жизни.
Возле самого своего крыльца Мара упал животом на кучу песка и только тут догадался зареветь.
А Стэлла кому-то погрозила кулаком и, опустив голову, пошла к дому.
Она села на крыльцо и от злости стала стучать по ступеньке каблуками и скручивать жгутом свой носовой платок.
Марийка на цыпочках подошла к Стэлле.
— Они всё врут… Ты их не слушай, — сказала она тихонько.
— Нет, не врут, — сказала Стэлла, не глядя на Марийку.
Марийка так и ахнула:
— Ну?… А за что ж это его?
— Дура! — закричала Стэлла. — Как ты не понимаешь? Ведь это представление, это нарочно!
Марийка не слишком-то ясно понимала, что такое «представление», но зато она хорошо поняла, что Ляля с Вандой зря обидели Стэллу.
— Ну я ж и говорю, что они дуры, — успокоительно сказала она. — А Маре-то, Маре-то как здорово ты солдатского хлеба задала! Будет помнить!
Стэлла приподнялась и посмотрела на кучу песка, возле которой всё ещё топтался и всхлипывал Мара.
Она вдруг громко засмеялась и схватила Марийку за руку:
— Пойдём ко мне орехи щёлкать.
Марийке нужно было отнести домой лавровый лист для ухи, но она побоялась рассердить Стэллу и пошла к ней щёлкать орехи.
Марийка часто забегала к дочке клоуна.
Каждый раз, как она подходила к двери Патапуфа, она ещё издали слышала топот и прыжки. Можно было подумать, что в комнате клоуна скачут и возятся несколько человек, хотя там никого не было, кроме Стэллы.
Последнее время Стэлла всё реже и реже выходила во двор.
Тяжело дыша и обливаясь потом, она каждое, утро проделывала по двадцать пять стоек на руках, и двадцать пять мельниц, и двадцать пять флик-фляков.
«И как ей это не надоест! — думала Марийка, глядя на жёлтые ладони Стэллы, с которых никогда не сходили мозоли, натёртые гимнастическими кольцами. — Сама занимается, ведь её никто не подгоняет…»
Марийке вспоминалась Лора, которая сидит за низеньким столиком и зевает над раскрытыми тетрадками.
