– Распишитесь, что вы ознакомлены с претензиями и согласны добровольно освободить комнату.
Марина расписалась, где указал участковый. Они все ушли, но крашенная через пару минут вернулась.
– Да, вот ещё что. Не вздумай вывезти мебель. Отец сказал, что они пожалели тебя и оставили тебе денег, которые им мать на свои похороны выделила. Я смотрю, ты мебель на них прикупила. Так вот, отец просил передать: либо возвращай наличными, либо оставляй мебель. Ясно?
Марина кивнула головой.
– До скорого, мошенница. …Да, вот ещё. Отец сказал, чтобы ты выписалась. Тебе три дня дают на обустройство, а потом выписывайся. Затянешь – пеняй на себя. Теперь уже от меня: будешь надоедать, права качать – раздавлю.
Крашенная ехидно улыбнулась и ушла.
Дети Клавы, оказавшиеся по воле случая случайными свидетелями произошедшего, очевидно, рассказали всё матери, вернувшейся с работы чуть позже.
– Горе-то какое! – это первое, что сказала она, входя в комнату Марины. Та сидела на диване с каменным лицом.
– Маринка, у тебя вид покойницы. Ты меня пугаешь, – Клава села перед ней на корточки и, обняв её коленки, заглянула в глаза.
– Марин, всё образуется. Ну, что ты. У тебя Семка. О нём должна думать. …Ты чего? Тысячи людей без квартиры. И ничего. Живут же где-то. Вот Лёнька вернётся, и всё образуется. Потерпи маленько.
– Лёня не вернётся. Его в Америку выслали без права на возвращение.
– Вот тебе на! Без семьи, это как это?.. Ну и ладно. Ничего. Обойдёмся. Что, мужика другого не найдёшь? Найдёшь. Я ещё на твоей свадьбе погуляю!
Клава всё всматривалась в лицо Марины, пытаясь поймать её отрешённый взгляд, а когда поймала, и сама не рада была. Марина как с цепи сорвалась.
– Клав, зачем Сёмке жить в мире, где столько зла. Ты скажи: зачем? Я бессильна что-либо сделать. Я даже не могу ложь, клевету о себе перебить. Не могу! Они даже не слышат или не хотят. И не докажешь. Ничего не докажешь им! Они меня мошенницей считают. Но это неправда! Мария Петровна сама меня прописала и мне завещала. Но ничего не докажешь. И участковому ничего. Никому ничего. Разве такой жизни я своему сыну хочу? Такой, да? А если и с ним так? Перейдёт кому-нибудь из значимых лиц дорогу – и всё, пиши пропало. И ничего не докажешь! – Марина закрыла лицо руками и разрыдалась.
– Ну, ну, прекрати! – Клава пересела с пола на диван и, обняв соседку за плечи, прижала к себе.
– Всё, что ты говоришь, верно. Но что делать? Жить то надо. …Ты знаешь, Маринка, что я поняла за свои сорок лет? Чем ниже в воздухе паришь, тем безопасней. Вот у нас на заводе какой-то пожар произошёл. Быстро потушили. Без последствий серьёзных. Вроде пустяк, а начальника цеха тут же сняли. Слухи ходят, что арестовали, якобы диверсия в цеху. Завод-то оборонный. А нам, простым рабочим, ничего не было. Работаем, как прежде. А наш начальничек-то молоденький. В очках. Он мухи не обидит, но разве кому-то что-нибудь докажешь? …Успокойся. Перестань плакать. Надо думать, что делать.
– Квартиру надо искать. Тут и думать нечего. Только где угол найти? Даже не знаю. Я с ребёнком. На работу сразу и не выйдешь.
– Слушай, я сейчас к Людке съезжу, ну к той, которая молоко тебе продаёт. Там частные дома, может кто тебя и пустит.
– Клав, скоро вечер. И погода испортилась. Может, завтра? – с приходом соседки Марина стала успокаиваться. За последние месяцы они очень сблизились. Стали словно сёстры.
– Этот вариант надо сегодня проверить. Если нет, то завтра будем в другом месте искать. Сейчас своих предупрежу и поеду.
Марина не находила себе места. За окном стояла осень. Начало ноября, но холодно, как зимой. Шёл мокрый снег, из-за сильного ветра воспринималось как метель. Сёма спал. Она стояла у окна и думала.
Клавы не было два часа. Вернулась, вся в снегу. Марина встречала её в прихожей.
– Озябла. Ну и погодка.
Марина за дверью, в коридоре, отряхнула пальто и вязанную шапочку Клавы от снега и повесила на стул сушиться. Клава же прямиком прошла к ней в комнату. Села на стул.
