Еще вчера я была обычной девчонкой, у меня была обычная, привычная жизнь, родные, друзья. А теперь…теперь все изменилось. Моя мама умерла, я вырвана из знакомой атмосферы, загнана в угол, живу на Севере в доме человека, которого принято называть своим отцом, но которого я ненавижу всем сердцем, а он в свою очередь меня. Какая-то странная непреодолимая связь тянет меня к его племяннику, я ничего не могу с собой поделать, хоть и чувствую, что жестоко поплачусь за свои желания…
«Как мы можем знать, что такое смерть, когда мы не знаем еще, что такое жизнь?»
«А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».
– Говорю тебе, я схожу с ума! – выпалила я раздраженно. – Эти сны… они сводят меня с ума!
– Смотри поменьше всякой ерунды перед сном, – усмехнулся мой брат, продолжая подкидывать теннисный мяч к потолку и ловить его. – Вот мне вообще ничего не снится.
– Такого не бывает, всем что-то снится, – я все-таки не удержалась и начала рассказывать, даже села на кровати, скрестив ноги. – Я постоянно куда-то еду, далеко. Ты как будто рядом, я это чувствую, но не вижу. Что-то плохое и темное маячит на горизонте, этого чего-то я очень, очень сильно боюсь.
Брат задумчиво поглядел на меня, словно сомневался в чем-то. А потом сел на кровати, кинул мяч в угол, взял гитару, провел нежно по грифу тонкими пальцами.
– Твой отец вчера звонил, знаешь? – вдруг спросил он, перебирая струны и не глядя на меня. – Мама с ним о чем-то долго говорила на балконе.
Я внезапно почувствовала, что мне трудно дышать, словно в глотку залили свинец, как часто выражаются поэты. С трудом сглотнув, я поглядела на профиль Кири. Он младше меня на три года, еще ребенок, хотя и ломается голос, меняется тело, но он еще ребенок и… он все понимал, знал, что это для меня значит. Мне было больно, очень больно и…
– Ты… ты слышал, – я с трудом справилась со своим голосом, – ты слышал, о чем они говорили?
Он покачал головой, ссутулился, словно ограждая себя от всего.
– Так мама тебе не сказала? – будничным, но немного взволнованным голосом спросил он. По-взрослому усмехнулся, так делали парни в моем классе, поглядел на меня из-под лба и спросил: – Как ты думаешь, у Ирки Рябининой реально такие большие сиськи? Или она что-то подкладывает под лифчик?
Он так невинно на меня смотрел, что я не выдержала и расхохоталась.
– А тебе какая разница? – свысока спросила я. – Ты для нее малолетка, а она любит парней постарше.
Он засмеялся почти беззвучно, качая головой.
– Ты так говоришь, потому что сама себе вату суешь?
Я, вскочив, швырнула в него подушкой, не на шутку рассердившись, и метнулась к двери. Моя грудь – это больная тема для меня. Из всех своих подруг я отличаюсь самым маленьким размером, у меня еле-еле доходит до первого.
– Иди-иди, тебе же статью писать надо, а то такую тупую да не сисястую никто без мамкиной помощи не возьмет!
Он хохотал вовсю, закрываясь от меня ногами и руками, я била его тапкой, хлестала, куда попаду. Мне было обидно, что он так издевается надо мной, но в глубине души я была ему благодарна, что отвлек меня от больного.
Закончив воспитывать брата, я пошла на кухню, где на столе меня ждали ноутбук и чистая страница ворда. Мне нужно было написать краткий обзор по молодежному марафону, направленному против курения, прошедшему вчера. Я на него сходила, помокла два часа под проливным дождем и теперь совершенно не знала, что нужно писать об этом глупом событии, на котором присутствовало мало народа из-за дождя и из-за того, что в конце июля среди недели молодежи почти нет в городе, а те, кто есть, находят себе занятие поинтересней, чем подобные глупости. Подперев рукой щеку, я задумалась, глядя на дисплей. Вот почему в нашей семье не все как у людей? Мне всего 16, я через месяц иду в 11 класс, а уже должна делать все, чтобы меня взяли в институт на журфак. Кому это надо? Мне? Ага, щас прям! Моя мама и учительница по литературе вдруг решили, что из меня выйдет хороший журналист, и давай меня гонять! Уже год я посылаю дурацкие статьи в разные издательства. Четыре раза меня напечатали, так теперь мама с меня не слазит и… Почему мы не уехали, как все дети, на дачу к бабуле? Почему Киря без конца должен ходить на это сольфеджио, в бассейн, а через неделю и того уедет в лагерь для музыкантов-детей? Лето на дворе, а мы паримся в городе, никуда не выходим, потому что не с кем, так еще…
– Мам! – заорала я, зная, что она в зале смотрит телик. – Я не знаю, что писать! Иди сюда!
Ответом мне была тишина.
– Уснула, что ли? – спросила я себя и слезла с углового дивана. – Мам? Ты спишь, что ли? Еще восьми нет!
Пришлось идти самой. Телевизор работал громко, горел торшер у дивана, на котором она сидела, молча глядя в телевизор.
– Я тебя зову, зову! – проворчала я недовольно. – Ты чего молчишь?
Подойдя ближе, я внезапно почувствовала себя нехорошо. Что-то было не так. Затылок взмок, стало трудно дышать. Я хватала ртом воздух, но никак не могла вздохнуть. Я хотела убежать, развернуться и бежать в комнату, сесть на кровать напротив Кири, сделать вид, что ничего не произошло, ведь ничего и так не произошло, ведь так? Но как-то удалось себя заставить пройти два шага на трясущихся ногах, дотронуться до руки матери, сжимающей пульт.
– Мам? – пискнула я, еле слышно. – Мам?
