– Вот, это вам!
Оказывается, даже мёртвые дети все равно остаются детьми, когда дело касается подарков и игрушек.
– Это мне? – спросил мальчик, подходя к лошадке и ласково проводя грязной ладонью по её золотистой гриве.
– Это моя? – спросила девочка, крепко прижимая куклу к груди.
– Мы же обещали, – подал голос Гальяно. Кажется, он все ещё не терял надежды наладить контакт с марёвками.
Контакт не получился. Марёвки растворились в тумане, ушли по-английски, но не забыли прихватить с собой подарки.
– И что теперь? – сказал Стэф растерянно. – Когда они вернутся?
– Поиграют и вернутся. – Пожала плечами Вероника. – Они же дети.
– А нам теперь что делать? – спросил Командор ворчливо.
– А мы идем на болото. Все равно ведь уже никто не спит.
– Ох, отчаянная ты девка, Вероника! – сказал Командор с нескрываемым восторгом, а Стэф отметил про себя, что он впервые назвал Веронику по имени. – Только что-то мне страшновато. Не пойми меня неправильно, не за себя волнуюсь…
– Я не боюсь! – сказал Маркуша.
– Ну, круто! – Командор снова взял его за руку, добавил со всей возможной строгостью: – Чтобы от меня ни на шаг! Уяснил?
– Уяснил. – Маркуша кивнул.
– Куда идем? – спросил Гальяно, оглядываясь так, словно перед ним простиралось множество дорог.
– Сейчас узнаем. – Вероника вдруг свистнула с такой залихватской удалью, что Командор аж присел от неожиданности.
Почти тут же в темноте зажглись два оранжевых огня, а через мгновение на полянку перед домом вышел Зверёныш. Выглядел он совершенно здоровым и устрашающим. Именно так и должно выглядеть существо, находящееся на вершине пищевой пирамиды.
– То есть, в сказках про три дня и три ночи написано не просто так? – спросил Гальяно, разглядывая болотного пса.
– Про три ночи точно не просто так, – сказала Вероника, высматривая в ночном небе свою сову.
Зверёныш оскалился, сшиб длинным, как кнут, хвостом куст чертополоха и скрылся в темноте. В ногу Стэфу ткнулся лысой башкой Братан, требовательно мяукнул. Стэф присел, кот угнездился на его рюкзаке. Похоже, Вероника снова оказалась права: на болото они собирались всем табором, включая детей, зверей и птиц…
Жить рядом с фон Лангером не получалось. Получалось только существовать. Стешиной энергии хватало лишь на то, чтобы дышать и вести машину. И для мыслей в её голове, кажется, не осталось места. Всё пространство занимал распространяемый им морок…
Её внедорожник очень быстро пришел в негодность от этой мерзости. Спустя несколько часов они сменили его на другую машину. Слава богу, просто забрали её со стоянки, никому не причиняя вреда. Стеше казалось, что она не выдержала бы, если бы по её вине и в её присутствии случилось что-то непоправимое. За год жизни в этом новом мире она почти отвыкла от ужасов войны, от того страха, который живет не рядом, а прямо в тебе самой, в костях и крови, в сердце и легких. Думать о Зверёныше у неё тоже почти не получалось. Наверное, так было даже легче. Акт милосердия в исполнении мертвеца…
За себя Стеша не боялась, почти не волновалась и почти не злилась. Жизнь сейчас протекала не сквозь неё, а мимо неё. Её тело было насквозь отравлено трупным ядом, сочащимся из фон Лангера, разлетающимся спорами по салону машины, оседающим в горле и легких. Фон Лангер оставил ей контроль лишь над машиной и над скоростью, но даже сейчас она не могла оборвать их путь. Не потому, что боялась за себя, а потому, что боялась за остальных. Из всех чувств мертвец оставил ей лишь боль и чувство страха.
– А ты не такая сильная, как мне думалось, милая фройляйн.
Мертвецу хотелось поговорить. В его безвременье не было собеседников – одна лишь темнота и тишина. Он рассказал об этом на первой сотне километров, рассказал о своем персональном болотном домике.
Он был сырой и покосившийся. В нем дурно пахло и по углам росли грибы. Никаких цветов андромеды, никаких светлячков в тумане – лишь тьма, сырость и безысходность.
– Я пытался выбраться. – Мертвец смотрел на Стешу почти влюбленными глазами. – Уверен, ты поступала точно так же, моя фройляйн.
Стеша молчала, от неё не требовалось ответа, от неё требовалось быть здравомыслящей и внимательно слушать.
– Топь, грязь, змеи и эта чертова рыба… – Длинные, похожие на паучьи лапы пальцы фон Лангера теребили полы его покрытого плесенью дождевика. – Она всплывала на поверхность всякий раз, когда у меня появлялся хоть проблеск надежды. Всплывала и смотрела на меня своим стылым взглядом. Она пускала по моему следу жутких тварей, которые рвали меня на куски, выклевывали печень, словно Прометею. О, какая это была боль! Адская! – Из пасти мертвеца вместе с коротким смешком вырвались черные мошки. Они залепили лобовое стекло, закрыли обзор, вызвали тошноту.
