Вечером, лёжа на тюфяке в своей клетушке, я чувствовала себя по-настоящему больной. У меня поднялся сильный жар, всё тело тряслось, я едва могла напиться воды, расплескав половину чашки. Ночью я вышла из дома со своим узелком. Мыслей в голове больше не было, кроме одной: добраться до порта, взойти на корабль и спрятаться там. И будь что будет.
Не помню, как я проделала настолько долгий путь. Кажется, по меньшей мере половину дороги я ползла на четвереньках, так как ноги отказывались меня держать. Простоволосая, в дешёвой белой одежде и босиком (обувь я потеряла по пути), я добралась до места. Ночь была лунная, я ясно видела фиолетовое небо, жёлтую дорожку на поверхности моря, чёрную громаду парохода и дежурного матроса, стоявшего у трапа с фонарём в руке. Заметив меня, он предупреждающе поднял фонарь и сказал что-то грубое на своём наречии.
Я не остановилась. Он преградил мне путь и повторил свои слова намного громче. Тут мне пришлось остановиться и посмотреть в его лицо. Это был совсем молодой, но очень крупный мужчина с круглым бледным лицом, усыпанным веснушками. Он показался мне настолько уродливым, что я скривилась.
Он замахал руками и заговорил что-то сердитое.
– Пропусти меня! – сказала я, не узнав свой охрипший голос, и попыталась отодвинуть его с дороги.
Он вдруг отскочил и принялся отряхиваться, будто с моей руки на него переползли какие-то насекомые. При этом он не переставал кричать.
Но вокруг было тихо. Не обращая внимания на матроса, я стала подниматься по трапу на борт корабля. Этот участок дороги казался мне тяжелее всех предыдущих: трап буквально ходил ходуном под моими ногами. Или это я шаталась, как пьяная? Канатные поручни выскальзывали из моих ослабевших пальцев, каждую минуту я рисковала сорваться вниз, в блестящую, как чернила, воду.
Негодующие крики матроса, который почему-то не оставил свой пост и не последовал за мной, всё ещё доносились до меня. На палубе, широкой и длинной, как вся наша улица, было совсем темно и безлюдно. Я увидела скопление каких-то тюков, дошла до них, рухнула на колени, и меня вырвало. Я почувствовала во рту вкус крови.
Приступ рвоты окончательно ослабил меня. Я даже не смогла отползти подальше от этого места, так и рухнула лицом вниз. В ушах страшно зашумело, и я потеряла сознание.
Потом я почувствовала грубое прикосновение, меня резко перевернули. Солнце ударило мне в лицо. Какие-то человеческие фигуры склонились надо мной, их крики оглушили меня. Люди трясли меня за руки, дёргали за одежду, приказывали встать – это было понятно по их интонации. Я зажмурилась, на большее у меня не хватило сил.
Потом меня куда-то перенесли. Вокруг стало темно и душно. Я лежала на чём-то волглом, но мягком, меня без конца мутило и рвало, а одежда была мокрой от пота. Несколько раз чья-то рука давала мне напиться, трогала лоб. Однажды я открыла глаза и увидела двух мужчин: одного с коричневой бородой и смешной непонятной трубкой в руке, другого в моряцкой форме, со злым и встревоженным лицом. Они говорили между собой, но я ничего не понимала.
Потом мужчина с коричневой бородой обратился ко мне на очень плохом японском. Он спросил, как я себя чувствую.
Я попыталась ответить и не смогла: голос пропал.
– У тебя оспа. Нам приходится прятать тебя здесь, чтобы болезнь не распространилась. – сказал коричневобородый серьёзным и строгим голосом. – Знала бы ты, девочка, сколько забот ты нам доставила.
Второй мужчина добавил несколько фраз на своём языке, и они прозвучали куда эмоциональнее. Наверное, он проклинал меня за то, что я свалилась на их головы со своей болезнью. Что ж, я не могла его за это винить. Я вообще ничего не могла, настолько мне было худо.
Я очень плохо помню подробности плавания. Почти всё это время я была опасно больна. Сейчас мне кажется, что моряки были бы рады от меня избавиться, просто выбросив за борт, но тот мужчина с коричневой бородой – доктор – запретил им вредить мне. И я осталась жива. Оспа даже не изуродовала моё лицо, только на руках и ногах осталось несколько отметин.
Конечно, по прибытии в чужеземный порт меня просто выбросили, как котёнка. Доктор передал мне мой узелок и добавил от себя немного местных денег. Никакого пышного прощания мне не устраивали, матросы так ещё и обругали напоследок.
Вот так я, пошатываясь от слабости, оказалась в чужой стране, даже не зная её названия. Это произошло больше года назад, но сейчас я чувствую себя так, будто всё рассказанное не имеет ко мне отношения. Возможно, там, в душном и тёмном трюме, где я пролежала несколько недель, настоящая Сора всё-таки умерла. Должна была умереть, ведь от оспы умирают.
