– Не хочу! – я выскочила из-за стола. – Ты поэтому сюда прилетела? Потому что решила, что я не разберусь сама? Я никого не просила ради меня срываться с места! – и хлопнув дверью, выбежала на улицу.
Я села на берегу и стала смотреть на воду. О своей глупой выходке я уже жалела. За спиной послышались шаги. Кто-то отправился за мной.
Хавьер опустился рядом со мной на песок.
– Ты сейчас себя вела почти как Моника.
– Иногда мне кажется, что Моника не так уж не права, когда сразу бросается в драку.
– Но только иногда.
– Точно. Но иногда можно. Хавьер, прости меня.
– Простил. Я вообще не могу на тебя злиться. Мне иногда кажется, что ты больше похожа на меня, чем Моника, которая между тем удивительно напоминает твою маму. Я знаю, вы с Евой никогда не забудете Лукаса – и это правильно, но тем не менее, Мариза, я так рад, что вы – мои. Ты и мама, часть моей семьи.
Я поняла, что он имеет в виду.
– Я знаю. И спасибо тебе. За то, что не испугался и не отступился. Я люблю тебя, па.
Он рассмеялся и прижал мою голову к груди, взъерошил волосы.
– Этот парень. Он совсем непохож на Рэя.
Я кивнула.
– Знаю.
– Мне нравился Рэй. Вы были по-настоящему хорошей парой. И мне жаль, что вы расстались. Но Сантьяго, он мне тоже нравится.
– Между нами ничего нет.
– Знаю. – Он улыбнулся. – Но ты соврешь, если скажешь, что ни один из вас ничего не хочет.
Так хорошо было, что он сейчас был рядом и хорошо было говорить с ним. Я придвинулась ближе к нему, и Хавьер меня обнял.
– Я не скажу. Мне… мне действительно очень нравится Тьяго. Но я боюсь, что уже пропустила все сроки для раздумий.
– Я думаю, ты никогда не узнаешь наверняка, если не спросишь его, правда? Хотя, как мне кажется, ответ написан у вас обоих на лицах.
***
Тридцать первого утром Ева спросила меня:
– Сегодня пойдем?
Я кивнула.
– Обязательно.
Папин день рождения. Через год после его смерти, когда еще даже дышать было больно при мысли, что его больше нет с нами, мы с мамой пришли к нему в день его тридцатишестилетия. Молча стояли и смотрели на могилу, рядом, но не вместе. Я пыталась думать о папе, но почему-то получалось только про Еву. Мы очень отдалились друг от друга за эти месяцы. Мама словно застыла в своем горе, ушла куда-то глубоко, и никто не знал, как до нее добраться. Я ни разу не видела, чтобы она плакала. Я вдруг вспомнила, какая она была раньше: всегда готовая ругаться или смеяться, спокойной она была только, когда читала. Вспыльчивая, если что-то не получалось, одержимая, когда ее посещало вдохновение писать истории, она никогда не была отстраненной. Мне вдруг стало нестерпимо больно – я так скучала без них обоих! Я взяла ее за руку, сжала крепко-крепко: Папа, я так хочу, чтобы она снова стала моей мамой!
Ева не отстранилась. Осторожно, словно я была фарфоровой, обняла меня, едва касаясь моих плеч. Боясь, что она передумает, я обхватила ее за талию всей силой своих детских рук и спрятала лицо у нее на груди. Не отдам. Никому не отдам.
Мама легко коснулась моих волос, словно бабочка пролетела.
– Мне кажется, я знаю, что нам надо сделать.
Четырнадцать лет спустя мы сидели на пляже и вплетали в наш венок яркие цветы. Закрепили свечу и пустили его по воде, как делали каждый год, вместе или порознь, в любом месте, куда бы ни заносила нас судьба.
Провожая взглядом удаляющийся огонек, Ева заговорила:
– Я была плохой матерью тогда. Зациклилась на себе и не могла даже смотреть на тебя. Мариза, если бы ты знала, как похожа на своего отца! Прости меня, что я не была тебе поддержкой.
– Ты просто была.
– О чем ты сейчас, Ри?
– Я все знаю. Слышала, о чем все шептались. Все думали, что ты не выдержишь, убьешь себя. После похорон… ты отправила меня тогда к дедушке и бабушке, они думали, что я сплю и ругались. Джек кричал, что нужно пойти и остановить тебя, связать, если понадобится, что у тебя шарики за ролики заехали, а Элена плакала, но отвечала: Она должна сама выбрать. Я понимала, что они про что-то очень, очень плохое, понимала, что могу потерять и тебя. А ты приехала утром. Ты была чужая, но ты была жива.
Ева смотрела на меня расширенными от ужаса глазами.
– Мариза, доченька…Я никогда…Нет, неправда, конечно, я…– Она посмотрела на свои ладони, покрытые сеточкой мелких шрамов. – Я не думала о тебе. Ни в ту ночь, ни долгое время потом. Так больно было чувствовать хоть что-то – проще было заморозить все. Только моя вина, что ты замкнулась в себе – я решила: она улыбается, играет, хорошо учится и не жалуется, значит, у нее все хорошо, можно не беспокоиться. А надо было беспокоиться. Я взвалила на тебя такой груз, я не была сильной, я заставила быть сильной тебя, восьмилетнего ребенка! Дочка, любимая, я никогда не спрашивала тебя – а должна была давным-давно: как ты справилась с этим?
«Ты поймешь, когда придет время»
Я посмотрела на нее. Я знала, ей будет больно даже сейчас от того, что я скажу.
– Я видела папу.
Ева ахнула и закрыла рот руками. Ее глаза моментально наполнились слезами.
– Каждый день, почти целый год. Ты… ты думаешь, что я сошла с ума?
Ева замотала головой, слезы градом лились по щекам.
