И я зарыдал пуще прежнего — мертвое сердце в мертвом теле, в теле, которое гниет в африканской пустыне.
— Почему так? Почему так? — спрашивал я. — Не могу думать о том, что у него не будет могилы, не будет места, которое он мог бы…
И я чуть не сказал "назвать домом". Но Куриону больше не придется ничего называть.
Я сказал:
— И все мои победы, я бы отдал их, чтобы мои друзья были живы, и чтобы Фадия была жива, и чтобы мой отчим — тоже.
— Не отдал бы, — сказала Киферида. — Такова история твоей жизни. Ты не можешь быть тем, кто ты есть в данный момент, без своих побед и поражений. И ты не можешь быть тем, кто ты есть, без своих смертей. Тебя бы не было, вот и все, и какой-то другой Антоний хотел бы чего-то другого.
А я, Неос Дионис, жажду утвердить вечную жизнь, в которой не будет этой боли, когда голова разлучается с телом.
Я сказал:
— Я должен успокоиться, да?
Киферида сказала, что я никому ничего не должен, и я почувствовал себя очень одиноко.
В мире, где никто никому ничего не должен, даже успокоиться, я остался вторым после Цезаря, но больше не чувствовал радости.
Оказалось, что все равно, на вершине ты или в самом низу, все это одинаково больно. Когда мы потеряли отчима, наша опозоренная семья пребывала на дне, и вот я так далеко от того дня и так высоко, но ощущения все те же, даже хуже. Чем старше становишься, тем горше смерть. Ребенок гадает: любил, не любил, страшно, не страшно. Взрослый точно знает, что любил, и что страшно.
Ночью я лежал без сна. Рядом сопела Киферида. Она спала, подложив руки под голову, и улыбалась во сне. Должно быть, она пребывала в хорошем месте.
Я смотрел на нее и любовался. Не красотой, нет, каким-то внутренним светом и спокойствием, которого никогда не было у меня.
Я был беспокоен и метался по жизни, а Киферида шла вперед по своей, только ей известной, дороге и не сбивалась с нее никогда. В тот момент я так ей позавидовал: спокойствию ее души, силе ее сердца.
И я подумал, что мы не должны быть вместе, потому что я гнию внутри и горю снаружи, а она просто живет, и ей надо просто жить.
Я поцеловал ее в лоб, встал и призвал рабов одеть меня.
Я еще не знал, куда я пойду, но знал, что с Киферидой больше не буду. Этот великолепный Марк Антоний только жег ей руки и ни для чего не был нужен. Киферида не тщеславна, не бедна и никогда не хотела власти ни над одним человеком.
Я вышел без ликторов. Дождь закончился, и все было пустым и почти зловещим. Лунный свет разлился на влажных улицах, редко где горел хоть крошечный огонечек. Город, напуганный войной, был тихим.
Я побрел вперед, думая о том, что я до странного не хочу напиться. В небе не было ни единой звезды, хотя луна казалась очень яркой. А какое оно, думал я, небо над Африкой?
Воздух там, как говорят, очень горячий и влажный, и сам по себе ядовит, от него все время случается лихорадка, которая может в три дня сгубить человека слабого.
В Африке водилось много львов, еще там были пантеры, и жирафы, и слоны с их огромными бивнями. В детстве я думал, что все эти звери ходят там просто так, как ходят по нашим городам собаки и кошки.
Видел ли Курион какой-нибудь чудное животное из тех, что привозят для травли?
Шкура льва на мне вымокла и была не красивей кошачьей. Но я все равно ее надел, хотя бы для того, чтобы быть ближе к Африке.
Дорога ложилась под ноги так легко, я долго шел безо всякого труда и удивился, обнаружив, что стою у дома Куриона.
Там горел свет.
Я кликнул привратника, и он пропустил меня сразу, не предупреждая Фульвию. Вот такой важной персоной я теперь был. Я слышал далекий рев ветра, но было как будто вполне спокойно.
Фульвия не вышла меня встречать, и атрий был пуст, если не считать траурных кипарисовых венков, всюду развешанных. Как тени сновали туда-сюда рабы, которые не в силах были заснуть от воя Фульвии. То, что я принял за рев ветра, оказалось ревом Фульвии. Не встречая никаких препятствий на своем пути, я поднялся на второй этаж и вошел в спальню Куриона. Фульвия металась по комнате и рвала на себе волосы, лак на ее ногтях был черный, пальцы, однако, казались измазанными в красной краске. Она разодрала себе шею и грудь, и кровь пропитала ее черное платье.
Фульвия кричала, запрокидывала голову, выла, будто волчица. Она сошла с ума.
Я стоял и смотрел, как она выдирает свои прекрасные рыжие волосы, отдельно от нее пряди казались еще более золотыми. На полу валялась погребальная урна, в которую нечего было положить.
Фульвия принялась совать в урну свои рыжие пряди, в нее капала кровь. Кровь, но не слезы. Фульвия не умела плакать, ты знаешь.
Она завыла снова, вцепилась себе в лицо, сломала ноготь, и сломанный (черный с кусочком настоящего белого) ноготь сунула в урну тоже.
— Где ты, Гай, там я, Гайя, — бормотала она. Я подошел к ней и поднял ее на ноги.
— Ты вся в крови, — сказал я. — Дай-ка я тебе помогу.
Я крикнул рабу принести мне мягкую ткань и воду. Фульвия забилась в моих руках.
— Я любила его! Я любила его! Ты не веришь мне, а я любила! И мне даже нечего похоронить! Я никогда его не похороню!
