Я осторожно поцеловал ее в шею, почувствовав вкус крови. В этом поцелуе не было ничего сексуального, я просто хотел прикоснуться к Фульвии еще как-нибудь, а руки уже были заняты ею.
— Бедная моя девочка, — сказал я. — Бедная моя Фульвия.
— Шлюха со своим выводком! — выкрикнула она. — О Плутон, забери мою жизнь, и верни ее моему Гаю! Пусть он живет, пусть я умру!
Прежде я не слышал, чтобы Фульвия называла его Гаем.
Да и вообще сильнейшие эмоции к своим мужьям Фульвия проявляла на похоронах. Я еще помнил ее крики отчаяния и попытки взобраться на погребальный костер Клодия.
Раб принес мне чашу с мятной водой и мягкую ткань. Я силой усадил Фульвию на пол и принялся утирать ей шею.
— Бедная-бедная моя девочка, — снова сказал я. Странное дело, жалеть ее мне было легче и сподручнее, чем страдать самому. Если бы ночь тогда вывела меня к вам, думаю, я бы плакал и причитал. Но на самом деле больше всего в тот момент я хотел заботиться о другом существе.
О таком существе, которому тоже небезразличен мой друг.
Фульвия сначала завыла пуще прежнего, а потом захлопнула рот и смотрела на меня большими зелеными глазами.
— Ты должен поехать туда, — сказала она. — И найти его тело, и найти его голову.
Я попытался прополоскать тряпку в воде, но Фульвия посмотрела на нее столь ревниво, что я все понял без слов. Изо всех сил я выжал ее над урной.
Фульвия сказала:
— Он трахал меня, трогал меня и гладил по волосам. Пусть это все будет вместо него.
Я сказал:
— Пусть. Цезарь говорит, что люди, которые уходят, остаются в нас. Их отражения. Отпечатки.
— Будь проклят Цезарь, за которого он умер! — завизжала Фульвия, и я мягко зажал ей рот.
— Тише, тише, милая девочка, — сказал я. — Я тоже так по нему скучаю.
Она принялась тереть глаза. Снаружи ее ногти были черными, а изнутри — розовыми от крови.
— Ну как же так? — спросила Фульвия. — Как так, что даже нечего будет сжигать? А как же его тело? Душа душой, но как же тело?
Слово "тело" она выделила так сильно, что я сразу же понял и о жарких ночах, которые она провела с Курионом, и о том, как ей хочется просто взять его за руку. Что она, может быть, делала это не так часто, как ей бы хотелось.
Фульвия сказала:
— Я так устала, Антоний.
А потом она сказала:
— Он был такой умный и талантливый. Он мог бы стать кем угодно, даже кем-то вроде…
Тут она снова зарыдала.
— Нет, ну я так устала. Нет, Антоний, нет, я просто очень устала.
— Я знаю, бедная моя девочка, я все знаю, и что ты устала, и как тебе плохо.
Я прижал Фульвию к себе, и она снова закровоточила, но слезы ее ненадолго иссякли.
— Ненавижу, когда они умирают, — сказала Фульвия.
Так мы и сидели, обнявшись, и ее острые коленки упирались в меня, это было неудобно, но на удивление приятно.
Потом я сказал:
— Если и вправду люди остаются в наших сердцах, то ты все делаешь правильно. Только очень грубо.
Я подозвал раба, велел ему принести нож и аккуратно срезал несколько рыжих прядей Фульвии. Она смотрела на меня так беззащитно и трогательно, смешно, по-детски нахмурив брови.
Я опустил ее волосы в урну, а потом порезал свою руку и сжал кулак над горлышком. Кровь закапала внутрь. Фульвия смотрела на это и улыбалась.
— Кровь, — сказала она. — Это жизнь.
— Так говорят евреи, — ответил я. — В крови они содержат свои души.
— Он там, далеко.
— Но это уже не важно, — сказал я.
И еще некоторое время мы молчали. Потом я поднялся.
— Я приду завтра? — спросил я. Фульвия кивнула. Она была слишком слаба, и я помог ей подняться тоже. Мы постояли друг напротив друга.
Фульвия сказала:
— Да. Приди завтра. Я хочу, чтобы у него были похороны. Как полагается.
— Да, — сказал я. — Это будет правильно.
— А знаешь, что еще будет правильно? — спросила Фульвия. И я поцеловал ее, одним движением прижав к стене и коленом раздвинув ей ноги. Мы вгрызлись друг в друга, как дикие звери, и дали друг другу то, что могут дать только дикие звери, обменявшись синяками и царапинами. В этом не было ничего от любви, только отчаяние.
После наших нежных ночей, я никогда не представлял с ней любовь на полу, ожесточенную любовь рядом с пустой погребальной урной.
Не пустой. В ней уже смешались мы с Фульвией, горечью смерти, а теперь и пламенем жизни.
Потом мы долго сидели голые перед телевизором и смотрели видеозапись со свадьбы Фульвии и Куриона. Фульвия плакала, а я глядел на Куриона, такого счастливого, на то, как внимательно и с волнением смотрит он на гаруспика, слушает его предсказания.
Фульвия на собственной свадьбе была так поразительно спокойна, только скалилась иногда, по привычке, перенятой от Клодия. Показывала острые белые зубки и покровительственно смотрела на Куриона.
А вот теперь она плакала, и волосы ее были распущены, и неровно подрезаны. То и дело она проводила пальцем себе по шее, там, куда должен был приходиться надрез.
— Раз, — говорила она. — И нет. Раз, и нет его больше.
Ее свободную руку держал в своей большой руке я. Свадьба, кстати говоря, была просто прелесть. Фульвия любила красивые праздники.
