— И знаю, что многие из вас хранят верность Цезарю и скорбят сейчас так же, как я. Цезарь хотел процветания Рима, но его убийство может уничтожить все, что было создано еще Ромулом, и каждый из здесь сидящих понимает это. Каждый из вас испытывает разные чувства: боль, радость, облегчение, страх. Но мы должны отрешиться от этих чувств, ото всех от них. Я желаю найти компромисс, потому что я не хочу бойни. Я не хочу бойни, потому что Цезарь не хотел бы ее. Предположим, он был тираном. И что нам сделать? Объявить Брута и его сообщников тираноубийцами? Брута, наследника того самого Брута, что избавил нас от первого тирана много лет назад? Справедливо, скажете вы. Но в таком случае должны быть отменены все законы и назначения Цезаря. Все его полезные реформы, все, что он сделал, все пропадет бесследно, словно и не было никакого Цезаря. Задайте себе вопрос: со всем ли вы не согласны, что делал Цезарь?
Конечно, речь шла не о реформах, сколь бы полезными они ни были. Говоря о реформах, я говорил на самом деле о назначениях. О том, что многие люди, сидевшие там, в Храме Земли, как бы они ни относились к Цезарю, получили от него свои должности и не хотели их терять.
— Но как же обойтись с тираноубийцами? Справедливо, скажете вы. Но разве одобрю это я, и другие друзья Цезаря, разве смогут смотреть они, как чествуют его убийц? Разве одобрит это народ, любивший Цезаря? Начнется резня, которую сложно будет остановить. Что мы можем сделать в сложившейся ситуации? Всякий ход кажется неправильным. Я знаю лишь одного человека, умевшего мастерски выходить из подобных ситуаций. К сожалению, он не может присутствовать сейчас здесь по причине внезапной смерти. Но, сдается мне, он предложил бы компромисс. Цезарь не любил прошлое и видел в нем источник конфликтов. Он желал начать историю с чистого листа. И, я полагаю, именно это и будет правильнее всего. Мы не осудим и не одобрим, мы не казним и не помилуем. Мы продолжим политику Цезаря, без сомнения, в тех аспектах, которые кажутся нам здравыми, но вернемся к основам Республики. Убийц мы удалим из Рима для их же блага, однако обеспечим им высокие должности, соответствующие статусу, который, напомню еще раз, обеспечил им именно Цезарь.
Я замолчал. Сенаторы смотрели на меня, словно глупые животные, затем разнесся шепоток, думаю, от меня не ожидали столь взвешенного и мудрого подхода. Я улыбнулся, и зал разразился аплодисментами.
— Слава Антонию, спасителю отечества! — кричали они. — Да будет так!
Меня снова любили. Я принес мир.
Ты же понимаешь, милый друг, я вовсе не имел в виду мира с убийцами нашего славного Цезаря. Никогда. Душа моя горела, и я клялся отомстить, каждую секунду клялся, и шептал про себя, что от всякого, кто забаррикадировался сейчас на Капитолии, я не оставлю мокрого места.
Успокаивали меня лишь слова Цезаря, которыми он наградил меня в последний наш разговор:
— Антоний, мы не будем спешить. Станем действовать осторожно, будто у нас есть все время мира.
И хотя жизнь показала, что Цезарь не прав, эта мысль, эта реплика все равно успокаивала меня как ничто другое.
Пятно на полу, не кровь, просто краска, да. Какая боль, должно быть, пришлась на его долю, а меня не было рядом, и последнее, что он увидел — это не верный друг, сражающийся за него, а глупые, трусливые сенаторы, бегущие из курии вон. Но я заставлю их туда вернуться, да, еще как.
Я сказал:
— Я в первую очередь — воин, и признаю, что моя политика была ошибочной и дилетантской долгое время. Однако теперь я одержим лишь одной мыслью: я должен принести нам мир. Это входит в противоречие со всем, во что я верю, но душа моя жаждет процветания Рима более, чем крови врагов.
И снова крики радости, аплодисменты, славословия. В этот момент я почувствовал себя не мальчиком, играющим в скучноватую игру под названием политика, но действительным консулом, который сейчас должен решить один из страшнейших и острейших вопросов в истории.
Вернувшись домой, я крикнул Фульвии:
— Спускайся, милая!
Когда я рассказал ей, что произошло, она поцеловала меня и обняла.
— Я знала, что снова вышла замуж за перспективного политика, — сказала она. — Просто не могло быть по-другому.
А я смотрел на нее и думал, как люблю ее, и как счастлив с ней, и как дорого мне все, что с Фульвией связано, и о нашем двухлетнем сынишке.
Потом я сказал:
— Мне нужен Антилл.
Фульвия отстранилась от меня.
— Что?
Я повторил:
— Мне нужен Антилл.
Выступление в сенате забрало все мое красноречие, и я не понимал, как объяснить ей.
— Он станет заложником, — сказал я. — Для переговоров.
Вполне распространенная практика, и приемлемая для любой матери, когда дело касается не ее ребенка. Фульвия, вдруг потерявшая всю резкость и злость, упала мне в ноги, принялась целовать колени.
— Нет, не Антилл, мой повелитель, я умоляю тебя, не Антилл! Возьми меня вместо него! Умоляю!
— Фульвия, я должен дать им гарантии, — сказал я. — Это ненадолго. Я знаю Брута, как достойного человека.
