Пока мы с ним возлежали за ужином, я неотрывно смотрел на руки Кассия. Теперь, когда эти руки не были покрыты запекшейся кровью, я хорошо различал длинные порезы на его ладонях. Какой же должен был быть хаос, что заговорщики резали друг друга, сталкивались кинжалами.
Я все хотел спросить Кассия, как это было, что он видел, когда убивал Цезаря, было это быстро или нет, кричал ли Цезарь. Как он там?
Но, конечно, мы разговаривали о делах. Я снова пообещал заговорщикам провинции и безопасность, снова заверил их в том, что не хочу войны.
Кассий показал частокол мелких острых зубов.
— Марк Антоний и не хочет войны?
— Марк Антоний тоже не любит войны, в которых может проиграть, — ответил я. Лесть приятна всем и действует как масло, которое поможет надеть самое тугое кольцо.
Странное чувство, ломать хлеб с человеком, который убил твоего друга. Пить с ним вино. Говорить с ним так, словно ничего не случилось.
Кассий охотно поддерживал эту игру.
— Прошлое, — повторял я. — Прошло. Теперь нам нужно учиться жить в мире без Цезаря. Я имею в виду, и вам, и нам. Вы ведь тоже несколько растеряны, правда?
Кассий хмыкнул.
— Отчасти, — сказал он. — Но у нас есть достойный образец будущего.
— Это образец прошлого, — сказал я, не удержавшись. — Но это ваше дело. Боритесь за него. Мой консулат подойдет к концу, и, если будет на то воля сената и народа, вы вернетесь и сделаете будущее прошлым.
— Ты сладко говоришь, — сказал Кассий, и по его взгляду я видел: он жалеет, что не убил меня.
Я пожал плечами:
— Кто я такой, чтобы спорить с судьбой? Мои стенания не вернут Цезаря, как и моя ярость.
Кассий склонил голову, рассматривая меня. Думаю, мне сыграл на руку образ, который создался вокруг меня, еще более гротескный, чем этот удивительный Марк Антоний во плоти. О моей несдержанности, открытости и глупости ходили легенды. Думаю, Кассий решил, что я не слишком скорблю о Цезаре, может быть, даже хотел его смерти.
Кассий полагал, что я опасен им как честолюбец, не как мститель.
Только перед его уходом меня одолело страшное желание ударить Кассия по голове тяжелым кубком и закончить весь этот фарс. Я представлял, с каким треском кубок пробьет ему череп.
Улыбнувшись, я сказал:
— Благодарю тебя за доверие, Кассий.
— А я тебя — за гостеприимство.
Ночью в постели моя Фульвия была непривычно тихой и пока я любил ее и после этого.
— Я так испугалась, — сказала Фульвия, когда мне показалось, что она уже уснула. — Но ты справился так прекрасно. Ты сохранил хрупкий баланс. И теперь власть — твоя, только возьми ее. А главное, ты избежал войны.
— Нет, — сказал я. — Я не собираюсь избегать войны. Я убью их самым жестоким образом.
Конечно, я уже знал, что я попытаюсь сделать вскоре.
— А потом начнется война. Просто она будет не здесь. И не сейчас. А там и тогда, где мне будет удобно.
Фульвия посмотрела на меня, как на сумасшедшего.
— Но ты же принес мир! В этом твоя заслуга.
Я сказал:
— Как сильно я люблю тебя, Фульвия. Ты и не представляешь, как сильно.
В ближайшие дни было обговорено все по поводу похорон и решена участь заговорщиков (некоторые из них, как я уже упоминал, получили целые провинции в награду за свое злодеяние). Ты помнишь, я приходил к тебе и жаловался на все эти хлопоты. Разумеется, честь держать слово над мертвым принадлежала мне.
Я пришел к Кальпурнии, жене Цезаре, которая всегда относилась ко мне по-доброму и попросил ее об одном маленьком одолжении. Только об одном.
Она, не вполне понимая, зачем мне это нужно, отдала мне окровавленную тогу Цезаря.
В ночь перед похоронами я сидел и считал дыры в ткани. Их было двадцать три. Я, не такой уж и дурак, справился с первого раза, но повторял счет снова и снова.
Заснуть мне удалось лишь под утро. Мне приснилось тело Цезаря. Он лежал в каком-то очень темном месте, где единственный тонкий луч света откуда-то сверху освещал только его тело и больше ничего. На нем была простая туника, такая, какие носят дети. Лицо безмятежно и прекрасно, и тоже вроде бы моложе.
Но я видел раны, их было двадцать три. Я стоял над телом Цезаря и снова считал их. Только теперь передо мной были не безликие дыры в ткани, а кровавые отверстия в его теле, оставленные кинжалами. Сердце мое трепетало.
— О отец! — воскликнул я. — Отец мой!
Не знаю, почему во сне я назвал Цезаря именно так. В этот момент раны вдруг разверзлись и закровоточили. И я увидел в них зубы и языки. Это были кровоточащие рты, и они оглушительно закричали.
Я проснулся в поту.
Тело Цезаря я впервые увидел на похоронах. Он выглядел не таким безмятежным, как в моем сне, но и никаких кровавых ртов на его теле.
На лице его отражалось скорее удивление, оно не было спокойным, но не было и напуганным.
Я знаю Цезаря, и, думаю, последняя мысль промелькнула у него примерно такая: в планы теперь придется внести некоторые изменения. Думаю, он не осознал, что умирает. Этого не было видно. Ни покоя, ни гнева, ни боли — только удивление.
