Я так устал. Голос мой был совершенно лишен интонаций, и я его не узнавал. Я так устал, а работы было еще много. Луций, брат мой, я повзрослел в тот день окончательно, а ведь мне было уже тридцать девять лет.
Я сказал:
— Фульвия, я не могу с тобой спорить.
— Отправь меня с ним! — закричала она. — Прошу тебя, отправь меня вместе с ним. Если мы умрем, то вместе!
— Никто не умрет, Фульвия, — сказал я. — И с ним отправится Эрот. Им нужны гарантии. Что гарантирует им безопасность лучше, чем мой единственный сын? Никто не умрет.
Фульвия тогда уже носила под сердцем моего второго сына, Юла, но мы еще не знали об этом. Думаю, беспокойное сердце Юла берет свое начало из того страшного дня. Он всегда был очень нервным ребенком.
Фульвия обнимала мои колени и плакала, а я стоял и ждал. Потом я резко поднял ее на ноги и отряхнул.
— Ты хотела, чтобы я был политиком? Теперь я политик.
Фульвия вроде бы покорилась, но как только рабыня вывела Антилла, кинулась к нему и, когда я оттащил ее, лишилась чувств у меня на руках.
Я сказал Эроту:
— Защищай его до последней капли крови, если что-то пойдет не так.
Эрот сказал:
— Буду, господин.
Я уложил Фульвию на кушетку, принял из рук рабыни Антилла и поцеловал его.
Как разрывалось мое сердце, Луций! Меня всего трясло, но я должен был унять эту дрожь. Для этого я, разумеется, выпил.
Мы с Лепидом встретились у подножья Капитолия. Он вел за руку своего восьмилетнего сына. Они смотрелись очень комично: Лепид и крошка Лепид, совершенно одинаковые. У маленького Лепида даже морщинка между бровей, хмурая и серьезная, была точно такая же, и говорили они совершенно одинаково.
Лепид сказал:
— Ты знаешь, что делать, сынок.
— Безусловно, я знаю, отец. Я тебя не подведу.
Крошка Лепид отсалютовал отцу, словно маленький солдатик.
Я поцеловал Антилла и прошептал ему на ухо:
— Папа знает, что делает, малыш.
— Папа, — повторил Антилл и притронулся маленькой ручкой к моему носу. Я поцеловал эту ручку и сказал:
— Ты отправишься в небольшое путешествие с Эротом. Эрот тебя любит и не даст в обиду, сам это знаешь.
Как больно мне было расставаться с сыном, милый друг, и сейчас хочется обнять его и просить прощения, хотя я знаю, что все закончилось хорошо.
Когда рабы увели наших детей вверх по дорожке к вершине Капитолия, мы с Лепидом переглянулись.
— Думаешь, мы поступили правильно? — спросил я.
Лепид сказал.
— Разумно. Не правильно. Но разумно.
И в этот момент он мне был ближе всех на свете. Как отцы и как политики мы понимали друг друга идеально.
Вместе с нашими заложниками Эрот передал письмо с краткими тезисами того, что я говорил в сенате и предложением переговоров. В знак нашей доброй воли мы передавали им в заложники наших детей, вместе с которыми они могли безопасно покинуть Капитолий и вернуться к себе домой.
Не знаю точно, сколько они там совещались, но мне показалось, что очень долго. Сердце мое болело, мне хотелось выть, потому что я, хоть и надеялся на их благоразумие, как политик, не мог быть уверен в нем, как отец.
Наконец, они спустились. Мы встретились где-то на середине дороги. Мой сын был на руках у Кассия, но за ним неотступно следовал Эрот.
Я прикрыл глаза.
Кассий, желтокожий, болезненный, тощий и злой, как бездомный пес, никогда мне не нравился. У него был резкий характер, и он казался мне куда более вероломным, чем Брут. Но крошка Лепид уверенно семенил рядом с Брутом, и все было решено.
Мы пожали друг другу руки. Я — Кассию, Брут — Лепиду.
Я украдкой взглянул на Антилла. Он выглядел удивленным и заинтересованным, но не испуганным. Мой бедный малыш, он ничего не понимал, и все ему было интересно. Крошечное доверчивое существо.
Кассий сказал мне:
— Если это правда, Антоний, ты проявил редкое для тебя благоразумие.
— Если бы это было неправдой, я бы не позволил тебе держать на руках моего сына, — ответил я. Кассий моим ответом был вполне удовлетворен.
В целом заговорщики выглядели плохо. Бледные, осунувшиеся, с руками в запекшейся крови (они омыли руки в крови Цезаря, стремясь подражать греческим тираноубийцам).
Этими кровавыми руками Кассий обнимал моего сынишку. Впрочем, мужчина должен привыкать к крови с детства.
Да и, чего уж там, я обрадовался, увидев кровь Цезаря — его частицу на этой земле. Мне почему-то казалось, что весь он исчез из мира. Кровь, кровь, кровь, сколько раз уже написал я это простое слово?
— Идите домой спокойно, — сказал я. — Умойтесь, отдохните и поешьте. Никто не тронет вас. Когда вы отдохнете, мы обсудим все дела лично.
В качестве жеста доброй воли я пригласил на ужин Кассия, а Лепид — Брута (повезло ему). Брут держался проще, не так настороженно. Когда заговорщики пошли вниз, прихватив с собой наших детей, я шепнул Лепиду:
— Брут слишком доверчив для предателя.
Лепид хмыкнул, и мы тоже пошли вниз.
К ужину Фульвия не вышла, и мы с Кассием поели в тесной компании. Кассий пришел с моим ребенком, как мы и договорились.
— Благодарю тебя, — сказал он. — Твой сын помог мне добраться до моего дома. Надеюсь, выйти из твоего дома я смогу в такой же безопасности.
— Не сомневайся, — ответил я. — Это уже решено.
