Наконец, это прекрасное путешествие подошло к концу. Октавиан вышел к нам навстречу. Он поприветствовал меня тепло. Военная форма удивительно не шла ему — в ней он казался еще меньше, словно ребенок, подражающий отцу. Впрочем, кем еще он был?
— Доброго дня, Антоний, доброго дня, Лепид. Я рад, что вы добрались благополучно.
— Тем же отвечаем и тебе, Цезарь, — сказал Лепид. Я скривился. Цезарь, конечно. Кто же еще? И Лепид послушно повторял эту чушь.
Однако же, разве не выгодно было мне прикусить язык? И я с этим справился, не без труда, но справился. Я только не называл его по имени, вот и все.
Октавиан, да, его военная форма, плащ, в котором он выглядел еще меньше, и эти детские часики на детском запястье. Какая глупость, подумал я.
С другой стороны, от мальчишеского задора Октавиану остались лишь часики, так что впору его пожалеть, простить, понять.
Сначала разговор у нас не клеился. Выпили вина. Мне не наливали неразбавленного, как я любил, и этот ход мне не понравился.
Думаю, Октавиан разводил вино как-то особенно мягко — один к восьми, может. Во всяком случае, сколько бы я ни пил, я не захмелел.
Октавиан говорил:
— Разве можем мы, верные последователи Цезаря, позволить заговорщикам прийти со своими легионами в Рим и дать им обесчестить все начинания моего отца?
— Нашего отца, — сказал я. — Он же вроде Отец Отечества, нет?
— Нашего отца, — с готовностью поправился Октавиан. — Ты прав, Антоний, именно так. Наша главная задача — презреть личную неприязнь, если таковая имеется.
Тут он, конечно, посмотрел на меня.
— И, презрев эту неприязнь, мы должны объединиться для того, чтобы разбить врага. Нас сплотит общая победа, а я не сомневаюсь в том, что дело закончится победой, во всяком случае, если мне удастся заручиться такими друзьями, как вы.
— Ну кончай уже, — сказал я. На лице Октавиана отразилось некоторое напряжение. Я добавил:
— Ладно, я с тобой согласен. Как бы мы друг к другу ни относились, главнейшая наша проблема это Кассий с Брутом. Остальное вполне решаемо, была бы толика дипломатических усилий с той и с другой стороны.
— И с третьей, — сказал Лепид.
О, подумал я, а тебе вдруг все понравилось, оказывается.
— И с третьей, — согласились мы с Октавианом одновременно, я засмеялся, а Октавиан нахмурился оттого, что мы заговорили одновременно.
Помню, Октавиан все время вертел в руках золотистую лазерную указку, он надевал на палец кольцо с короткой цепочкой и пытался ее крутить, но выходило плохо и нелепо. Крохотный красный огонек этой лазерной указки касался карты, когда это требовалось Октавиану. А я думал: уверен, у тебя дохерища насадок для этой игрушки, и ты развлекаешься так один вместо того, чтобы дрочить, как все нормальные люди.
О, самодовольный маленький мудак, думал я. Думаю, Октавиан был обо мне того же мнения. Помириться сложнее, чем предложить примирение.
Впрочем, Лепид отлично выполнял свою функцию. Там, где оба мы с Октавианом замолкали, вперившись друг в друга взглядами, Лепид находил нужные слова.
Отличный он мужик, что еще я могу сказать? Мне стыдно, что я относился к нему столь утилитарно. Он заслуживал большего. Да и заслуживает. Этот, несмотря на то, что попал в весьма неприятную ситуацию, вероятно меня переживет.
А все потому, что он зануда! Никогда, бедняжка, не был он любимцем своих же солдат. И все-таки человек неплохой, просто чудовищно необаятельный.
Так вот, мы худо-бедно договорились обо всем. Сначала шло плохо, но чем дальше, тем легче мы с Октавианом друг друга понимали. Сначала я думал, что не смогу с ним работать даже несмотря на усилия Лепида, но к концу третьего дня, то ли от недосыпа, то ли от умственного напряжения мне даже показалось, что он хороший парень, этот дурацкий Октавиан.
Тему проскрипций я поднял в последний день.
За обедом (мысли о смерти часто приходили ко мне во время еды) я сказал то, о чем почти забыл.
— Все это прекрасно, — сказал я, ломая хлеб и возя им по ароматной лужице оливкового масла. — Чудесно и замечательно, и все такое. Но то, что мы придумали, не будет работать, если мы будем сталкиваться с постоянным саботажем известных лиц.
Октавиан так и замер с оливкой в руке. Вдруг по его взгляду я понял: он знает, что я скажу. И он надеялся, что это скажу я. Уголок его губ дернулся, но тут же Октавиан поднял голову и уставился на меня уже вопросительно.
— Что ты имеешь в виду, Антоний? — спросил он.
— Да понятно же, — сказал я. — Что нам нужно провести чистку.
— Чистку? — спросил Лепид.
— Да, — сказал я. — Все как у взрослых.
Октавиан глубоко вдыхал горячий, спертый воздух, ноздри его раздувались.
— Чистку-чисточку, — сказал я. — Какие проводил Сулла.
Сказано.
— Ты имеешь в виду, что нам нужно создать проскрипционные списки? — спросил Октавиан осторожно.
— Ну да, — сказал я с присущей мне прямотой. — А имущество казненных — изымать. Нам нужны деньги для войны с Брутом. Нет? Я не прав?
Октавиан и Лепид молчали. Я отправил в рот кусок хлеба и проглотил, не пережевывая.
