— Но есть предложение. Сулла отдавал половину имущества убийцам. Это многовато для нашей ситуации, так? Денег дадим много, но имущество так-то останется при нас. Продадим за сколько хотим, а землю отдадим потом ветеранам. С какой стороны ни посмотри, мы в выигрыше.
— Короче говоря, — сказал Октавиан. — Ты предлагаешь установить систему оплаты.
— Ага. Это облегчит задачу. Да и считать меньше надо. Не люблю считать, честно.
Глаза Октавиана расширились, светлые ресницы заблестели в сиянии свечей.
— Ты говоришь об этом слишком легко.
Но я видел: ему тоже легко. И вот это примирило меня с Октавианом до некоторой степени.
— Так, — сказал Лепид. — Звучит не очень хорошо.
— Хорошо, — сказал я. — Когда ты Цезарь, и у тебя политика милосердия, и все такое. Но Цезаря нет как раз из-за нее. Мы-то уж вычистим всех, кто нам мешает, заранее, а их деньги пустим на всякие разные благие дела.
Я очаровательно улыбнулся, чем напугал Лепида. Он вздохнул.
— Вот что звучит еще хуже — твои оправдания.
Я пожал плечами.
— Идеи получше? Может, отправим их всех на Луну? Или что?
Октавиан и Лепид молчали.
Я сказал:
— Лично мне не улыбается умереть от ножа какого-нибудь мудачка с республиканскими принципами.
— Или не республиканскими, — сказал Октавиан. — У тебя много врагов, Антоний.
— Теперь на одного меньше, — сказал я.
— Я никогда не был твоим врагом. Но факт остается фактом.
— Факт остается фактом, — повторил я. — Так что мы думаем об этом?
Они снова замолчали. Я засмеялся.
— Ну, ребят, это не дело.
Наконец, Октавиан сказал:
— К сожалению, это похоже на необходимость. Мы не сможем сражаться с внешним врагом, пока у нас столько врагов внутренних.
— Лепид, — сказал я. — Давай-ка мы не будем тебя долго уламывать. У нас еще есть, что обсудить.
— Наверное, — сказал Лепид. — Вы правы. В этом есть смысл, учитывая масштаб действий, которые мы затеяли. Недовольных будет много.
— Недовольных всегда много, — сказал я. А подумал: но еще есть просто богатые.
Многие люди в моем списке ничего мне не сделали, я просто знал, что они обладают деньгами, в которых я нуждался. Грабеж средь бела дня, конечно, но что поделаешь, война — дорогое удовольствие. Мне нужно было платить моим солдатам. Даже самые верные ребята не станут воевать бесплатно. И это при том, что армия моя все росла.
История с проскрипциями — это снежный ком. Обстоятельства давят все сильнее, а убийство кажется легким выходом. Все больше убийств, все больше денег, все больше убийств.
Но самые первые списки, да, писать было тяжело. Мы спорили до хрипоты. Дело было очень ответственным. В конце концов, далеко не каждый день судишь, казнишь и милуешь. И не каждая закорючка на папирусе обрывает чью-то жизнь.
Моя детка говорит частенько, что больше всего во власти ей нравится то, как ее слово превращается в действие, как оно становится материальным — это волшебство.
Да, волшебство. Слово становится частью материального мира, слово уже не просто слово, оно воплощается, будто заклинание.
В тот последний день мы творили очень злую магию.
Я прекрасно знал первого человека, которого собираюсь подвергнуть ее воздействию.
Прошло очень много лет со смерти Публия, но я ничего не забыл. Наверное, Цицерон думал в свои последние минуты о том, что зря писал эти свои филиппики. А, может, наоборот, что они того стоили. Не знаю. Знаю только, что дело не в них.
Я долго ждал момента, чтобы отомстить Цицерону за смерть нашего с тобой отчима. Я ждал этого момента ровно двадцать лет, на тот момент — половина моей жизни.
И вот тень моего отчима, наконец, воззвала меня к безжалостной мести.
За Цицерона мне пришлось побороться. Октавиан очень не хотел убивать его.
— Он может нам пригодиться, — говорил Октавиан, в запале вдруг раскрыв свою истинную натуру. — Он может влиять на сенат!
— Глупости, — отвечал я. — Ты не можешь контролировать Цицерона. Она слишком умен и талантлив. Он тебя съест, вот и все. От таких умных надо избавляться!
— Но это огромная потеря для Республики!
— Для Республики большая потеря — сама Республика!
— Что ты имеешь в виду? Республика никуда не денется!
Я пожал плечами.
— Номинально, конечно. Но Цезарь хотел чего-то другого, чего-то нового. И ты хочешь. И я хочу. И даже Лепид. Может быть.
— Цицерон необходим для…
— Брута и Кассия! — сказал я. — Вот уж кому он действительно необходим. Давай лишим их такого хорошего союзника.
В конце концов, Октавиан сдался. Часа два я уговаривал его, еще час полировал свои уговоры заверениями в том, что Октавиан не пожалеет о решении, и только потом, наконец, получил удовольствие от надписи на куске папируса: Марк Туллий Цицерон.
Взамен Октавиан потребовал от меня смерти Луция Цезаря, нашего с тобой дядюшки, который когда-то тоже требовал казни для Публия, помнишь ли ты об этом?
Он познакомил маму с Публием, но он же и голосовал за то, чтобы его удавить. И хотя кое в чем дядюшка мне помог (например, на его попечение я оставлял Рим во время бунтов в Кампании), я никогда не забывал зла, которое он причинил Публию.
Октавиан думал, я буду ломаться, как целка. Он не понимал моих истинных мотивов.
Я сказал:
