— Ну, — сказал я. — У тебя в голове точно черно.
Вот так вот. Ты и сам был у меня дома и помнишь, что эта голова стояла еще долгое время на положенном ей месте, а потом Фульвия тайно выбросила ее, из-за чего мы очень сильно поругались.
Что касается нашего дяди, Луция Цезаря, с ним вышло не так хорошо. Скажешь, что не желал его смерти? Охотно верю.
А я желал, поскольку когда-то он желал смерти Публия. Только я в нашей семье был одержим местью за отчима, вы меня не слишком хорошо понимали. А я и сейчас думаю, что я прав.
Так вот, старый хрен еще не все мозги свои изжил. Когда солдаты уже почти настигли его, он продемонстрировал быстроту зайца и хитрость лисицы, прибежав к маме. Не знаю точно, что у них там за разговор получился.
Во всяком случае, мама не пустила солдат в дом, сказав, что все это выйдет у них только через ее труп. Ее трупа они, естественно, пытались избежать.
Вскоре после этого мама прислала мне письмо с просьбой прийти на помощь. Как я понимаю, она считала попадание дядьки в список какой-то ошибкой.
Но, когда я пришел, мне, как я ни старался, не удалось солгать. Материнское сердце увидело правду. Стоило мне появиться на пороге, как она сказала:
— Да это ты его туда внес! Ты внес туда своего родича! В этот убийственный список!
Мама закрыла лицо руками и заплакала.
Я сказал:
— Мама, пожалуйста, успокойся. Все получилось не очень удобно. Он изменник, он ведь когда-то…
— Он изменник? — спросила мама, перебив меня. — Не потому ли, что когда-то выступал против Публия?
Я промолчал. Мама сказала:
— Я поняла тебя, Марк. Но я буду укрывать его, потому что он мой родич. И не позволю тебе пролить кровь родственника. Впрочем, если хочешь, давай. Но за это ты страшно поплатишься. Придется тебе пролить и материнскую кровь. Я укрываю врага, а значит тоже повинна в его преступлениях, и по закону меня надлежит предать смерти вместе с ним. Я не перестану укрывать его, Марк. Я спрятала своего брата, и тебе придется подвергнуть меня допросу, чтобы узнать, где он.
То же самое она повторила позже на Форуме, что сделало положение уж совсем неловким. Наконец, я помиловал дядюшку Луция, без особой на то охоты.
Пришлось, так сказать, уступить общественному мнению.
Потом я пришел к матери еще раз. Она пустила меня в дом, но тоже безо всякой охоты. Казалось, я совершенно ей чужой.
Мы сидели в атрии, и мама смотрела на сад.
— Красиво тут, — сказал я.
— Мне холодно, — сказала она.
— Так пошли в дом.
— Не хочу.
Женщины! Странное племя!
Я сказал:
— Мама, понимаю, как ты злишься. Но я уже простил Луция.
— Помиловал, не простил. Прощал ли ты хоть кого-нибудь?
— Да я постоянно всех прощаю!
— Ты только милуешь, словно восточный царек, — сказала мама. — Но у тебя злая натура.
Как говорил великий Цицерон: и зачем твоя мать родила такую пагубу?
— У меня не злая натура, мам!
— Ты обрек на смерть столько людей! Я могла спасти лишь одного, а должна была спасти тысячу!
— Большинство из них всякие разные подонки.
И мама посмотрела на меня, нахмурив брови. А ты, мол, кто? Одно меня утешало: я не был хуже Гая.
Или, может, уже был? Гай как-то угандошил мою собачку, а потом свою девочку. Но и все на этом, не считая войны, где убийство нормально и естественно, Гай больше никого не погубил.
А скольких погубил я? Этих нельзя сосчитать.
Так с чего же я думаю, что самый плохой у нас Гай? Тощая мразь, конечно, человек своеобразный.
Но главная пагуба это, в конечном итоге, я.
Вот такая вот финальная правда о нашей с тобой семье. И у меня никакой страшной болезни не было, ничего особенно ужасного я не перенес, наоборот, счастливый и беззаботный ребенок, я был всегда собой вполне доволен. Что же пошло не так?
Думаю, этим вопросом и задавалась мама.
Как умудрилась эта добрая, нежная женщина родить такую пагубу? Впрочем, что за вопрос, учитывая, что она продолжила не чей-нибудь там род, а наш прекрасный, идущий еще от Геркулеса, род первосортных мудил.
И все-таки ей было чуждо и непонятно все во мне, и чем дальше, тем больше.
Некоторое время мы сидели молча. Я тоже не знал, что сказать. Мне было странно и муторно, и я чувствовал себя заболевшим.
Наконец, мама повернулась ко мне и почти выкрикнула:
— Это все ты! Все ты, Марк! Ну почему ты такой?
Вопрос был задан.
Я сказал:
— Не знаю, мама.
Она очень красиво старела. Рискну сказать, что в старости ее красота стала очевидней и ярче. Есть женщины, которые в молодости не так изящны, не так степенны, не так благородны, как в старости, те, кому идут годы, и кого годы превращают в произведение искусства, будто время в их случае — талантливый скульптор.
— Тебе просто не повезло, — сказал я. — С таким сыном, как я.
Мне было тяжело это сказать. Всю жизнь я думал, что моей маме повезло чрезвычайно.
Мама сказала:
— Ты — мой вечный позор. Ты старший, ты должен быть умнее братьев, а ты только тянешь всех вас в пропасть! Что будет с Гаем? Что будет с Луцием?
— А что будет со мной тебя не волнует? — не выдержал я. И она расплакалась. Слезы текли по ее щекам и падали ей на руки, в раскрытые ладони. Мне стало жаль ее, тоже до слез.
