Основной период моего неистовства пришелся как раз на время между чудесным спасением дядюшки Луция и смертью Цицерона. Я рассказал сначала о Цицероне, затем о дядюшке, но исключительно потому, что Цицерон был для меня куда значимее, и его смерть представляла собой событие величайшего масштаба.
Разумеется, после смерти Цицерона я не остановился, и это привело к гибели Гая. В конце концов, я был виноват в смерти моего брата и понес достойное наказание за свои неистовства. Я и больше никто, только я, вынудил Брута казнить Гая. Как ты помнишь, Гай попал в плен в Македонии. Но жилось ему там, судя по всему, весьма неплохо, во всяком случае, до моего припадка бешенства в Риме.
Ты прекрасно знаешь, что случилось далее, ты говорил мне, что в этом виноват я, на что я с презрением ответил, что виновата природа Брута.
— Нет, — сказал ты. — Твоя природа, Марк, она виновна и больше ничто.
Брут велел казнить Гая. Он отдал приказ не самостоятельно, а через перебежчика Гортала. Я никак этого не ожидал. Даже когда Гай пытался поднять мятеж среди солдат, пользуясь своим положением почетного пленника, Брут пощадил его. Я убедился в благородстве этого человека и когда перехватил письмо Брута, в котором он отвечал отказом на просьбы Цицерона казнить нашего с тобой брата.
Надо сказать, Брут был весьма смиренный и добродушный человек, если уж он терпел нашего Гая, который с присущей ему самоубийственной зловредностью, продолжал строить козни и в плену, не проявляя никакой благодарности за хорошее обращение.
О, тощая мразь, думал я, только бы ты не доигрался.
Но с ним все было в порядке. Доигрался я.
Когда мы узнали о смерти брата, ни один из нас не поверил. Ты помнишь этот день? Мы возлежали с тобой в триклинии. Я страдал от тяжкого похмелья. Честно говоря, вернувшись в Рим со всеми его соблазнами и богатствами, я взялся за старое. Дом Помпея снова стал больше похож на публичный дом, где я закатывал невиданные по размаху кутежи, дарил своим безродным мимам и актерам золото, давал проституткам вкушать певчих птиц и все такое прочее.
Мутина отрезвила меня, но ненадолго. Я был неисправим, а легкие деньги, которые полились рекой после начала казней, сделали мою жизнь еще более расточительной.
Я, как это говорила мама, вел себя плохо.
И думал, что никакой расплаты за это не наступит. Во всяком случае, я думал, что расплата наступит нескоро.
Знаешь, что? Я не стратег, а тактик. Это накладывает свой отпечаток. Я легко решаю задачи, которые можно решить моментально, и результат решения которых не заставит себя ждать. Мне хорошо даются быстрые и точные удары, решительные и кратковременные меры, но я не способен оценивать долговременные перспективы. Совершенно не способен — и в этом моя беда.
Если хочешь знать, мы с Октавианом были очень даже неплохой командой. Может, лучшей командой на свете. Он, напротив, стратег. Всегда думает о том, как отдастся в целом мире любое его действие.
Частенько он способен предсказывать события с точностью оракула. Однако Октавиан нерешителен и слишком много думает, а быстрота происходящих событий обычно сбивает его с толку. Он реагирует слишком медленно, а потому неэффективен во всем, что касается действий, которые нужны вот прямо-таки сейчас.
Я легко ориентируюсь в ситуации даже когда мир вокруг меня рушится, Октавиан же теряет почву под ногами и лишается всех своих удивительных способностей.
Будь щенуля чуть постарше, а я — чуть поспокойнее, мы могли бы стать невероятно успешными.
Но я отвлекся. Ты знаешь, со мной это бывает, когда тема сложная.
Так вот, Гай. И тот день, когда мы узнали, что больше никакого Гая.
Да, помню похмелье. Помню, как наливался неразбавленным вином, чтобы его снять. Эрот принес мне жирной говяжьей похлебки, я предложил ее тебе.
— Не, — сказал ты. — Я вчера не бухал. А без похмелья я есть эту гадость не буду.
— Ну ты как хочешь, — сказал я. — Вкусно, горячая, ты б попробовал.
Ты сказал:
— Так что этот придурок?
— Щенуля? Придумал еще какой-то налог.
— Ты ведь этого не одобряешь?
Я засмеялся, и смех отдался у меня в голове чудовищной болью, будто в ухо мне засунули нож и хорошенько провернули.
— Твою мать, — сказал я. — Меня сейчас стошнит.
— Вот это новость, — сказал ты. — Но ты же против?
— Да против, конечно. Хватит доить простой народ, и все такое. Я предпочитаю казнить богатых, а не облагать налогами бедных.
— Вот, — сказал ты. — Мне плевать на богатых, пусть хоть все они сгорят.
— О, кто это у нас тут такой Клодий? Может, ты его брат, а не мой?
— Марк, я серьезно.
— Серьезнее не бывает. А что когда-то иначе было?
Мы помолчали. Я сказал:
— Слушай, щенуля тот еще мудила, думаю, в глубине его жалкой душонки простой народ ему не вполне симпатичен. Однако, он не станет гнобить плебс только за то, что он, видишь ли, плебс. Это не в его характере. Ему просто очень нужны деньги.
— Всем очень нужны деньги.
— И он даже более чистоплотен, чем я.
— Но ты мой брат.
— И поэтому ты меня не осуждаешь?
— Я тебя осуждаю. Но я всегда могу с тобой договориться.
Тут вернулся Эрот. Он сказал:
— Гонец от Брута. Впустить?
