— Да, — сказал я. — Жизнь идет. Но никто никого не забывает, и мы храним воспоминания куда как надежнее, чем на бумаге.
— Так ты думаешь, что я умру?
— Нет, — сказал я. — Я просто не знаю. Но если ты умрешь, то люди не забудут твоей доброты. Ты был очень щедр к ним и проявил достаточно милосердия.
— Я бы хотел, чтобы они запомнили меня старше и сильнее. И сделавшим больше. Сейчас не время.
— Никогда не время, — я пожал плечами. — Но для юноши ты сделал столь много, что будешь у всех на устах еще долгое время. И, кстати, я думаю, что это не страшно.
— Неправда, — сказал Октавиан. — Ты думаешь, что это страшно.
— Ладно, я думаю, что это страшно.
— Но я готов.
— Но ты готов.
Октавиан спросил, забуду ли я его. Я ответил, что не забуду и улыбнулся. Повинуясь доброму отцовскому чувству, я прикоснулся к его лбу и ощутил болезненный жар.
— Я не знал, Антоний, что ты можешь быть таким.
— Да? Значит, ты проделал плохую поисковую работу. Спроси кого угодно: Антоний очень глубокий человек.
Я знал, что делаю — любое существо, большое или маленькое, больше всего страшит одиночество. Именно его стремится существо избежать всю жизнь. И особенно страшно болеть и гадать, умрешь ли ты так, в одиночестве.
Я жалел Октавиана, но вместе с тем я жалел моего брата, рядом с которым в последний момент был лишь его убийца.
И жалел через Октавиана всех других.
Мне хотелось, чтобы он чувствовал себя хоть чуточку менее беззащитным, чтобы получил хоть искру тепла. Всякий ребенок, даже очень дурной и лицемерный, заслуживает этого.
Я сказал:
— И не грусти, дружок. У нас у всех есть свое время, может быть, твое будет длиться дольше, чем тебе сейчас кажется. В любом случае, все будет правильно. Твоя история — есть твоя история.
— Этого не отнять, — тихо сказал Октавиан.
— Не отнять, — согласился я. — А по поводу Филипп, скажи мне честно, ты жалеешь?
Октавиан нахмурился, потом ответил:
— Да, пожалуй, что я жалею. Пока Брут и Кассий были живы, все казалось намного более простым.
— Ну, — сказал я. — И об этом не стоит грустить, что-то подходит к концу, а что-то спешит начаться.
Октавиан едва заметно улыбнулся.
— Да ты философ, — сказал он.
— Ну, немножко.
Тут в шатер заглянул Агриппа.
— Цезарь, — начал он, а потом увидел меня. — Я прерываю какой-то важный разговор?
— Не, — сказал я. — Я просто присел тут на уши твоему дружочку. Житуху, так сказать, обсудить.
Октавиан с трудом приподнялся и сказал:
— Да. Мы уже поговорили. Это был полезный для меня разговор.
Агриппа прокашлялся, потом сказал:
— Мы возобновили поисковые работы. Обнаружены тела людей, о чьей судьбе ты хотел знать, Цезарь.
— О, — сказал я. — Интересненько. Мелкий Катон, сын Катона Младшего среди них?
Вот так вот я поговорил с больным Октавианом. Забавно, что мы оба помним это. Я думаю, что помним. Но теперь это будто бы в другой жизни.
Я не верю, что мог проявлять к нему какое бы то ни было сочувствие. Он, впрочем, тоже вряд ли в это верит.
Так или иначе, здоровье Октавиана оставалось весьма и весьма слабым. И он, и я, мы оба, были уверены, что Октавиан не переживет путешествие в Рим. Но он предпринял его.
— Если мне суждено умереть, — сказал он вечером. — Я хочу умереть на родной земле.
— Ты умрешь в дороге, — сказал я уже безжалостно, морок сочувствия с меня сошел.
— В таком случае, я умру, пытаясь добраться до дома. Кроме того, боги Рима благоволят желающим добраться домой. Думаю, у них будет резон помочь мне.
— Может быть, — сказал я. — В таком случае, если ты не против, я останусь здесь и займусь делами, а ты, по возможности, поправь свое здоровье как можно скорее.
В любом случае, у меня уже тогда родились амбициозные планы по поводу войны с Парфией. Кто-то ведь должен достать орлов Красса, а кто еще, как ни великолепный Марк Антоний, справится с такой непростой задачей.
Для этой войны мне нужны были большие деньги, куда большие, чем для того, чтобы потопить и без того идущий ко дну корабль заговорщиков.
Планы мои оказались крайне амбициозны, настолько, что я даже поделился ими с Октавианом.
— Да, — сказал он. — Это было бы хорошо для нашего с тобой дела.
Теперь, когда я полон суеверного страха (нет, страх — не то слово, я ничего не боюсь, никогда не боялся) перед ним, мне кажется, что Октавиан имел в виду печальный исход этой войны и то, как она ослабит меня.
Впрочем, не мог же он знать все на свете, правда? Даже если так иногда казалось.
В любом случае, я простился с Октавианом тепло. И тем теплее, что я не ожидал увидеть его снова. После краткого приступа жалости, я испытал облегчение при мысли о том, что все мои проблемы с щенулей решатся как бы сами собой.
Природа, понимаешь ли, она любит сильных. И иногда природа бывает сильнее истории.
В любом случае, Октавиан сказал мне на прощание:
— Благодаря тебе, Антоний, я стал умнее и сильнее. Спасибо тебе за это.
Я сказал:
— Благодаря тебе, друг, я стал терпеливее. Это тоже приятно. Важная часть жизни, как никак, без которой нынче никуда.
— В таком случае, мы с тобой помогли друг другу приобрести важные добродетели. Это благо.
