Мы с Иродом провели что-то вроде двух или трех дней вместе, и все время разговаривали, главным образом, о политике и об искусстве. Странное дело, обычно, когда общаешься с кем-то так интенсивно, речь все-таки заходит о чем-то личном. Об убеждениях, к примеру, или о женщинах, или о семье. Да о чем угодно сверх стандартного пакета обсуждений для единственной трехчасовой посиделки.
Ирод, однако, был не из тех людей, о которых ты даже по прошествии нескольких суток что-либо узнаешь.
Впрочем, политическая линия, которую он предлагал (сдерживание еврейских националистических настроений, в первую очередь), мне была вполне близка, и я отпустил его, заверив, что Рим поддержит такое мудрое назначение и такого лояльного царя, а чуть позже, выполняя свое обещание, представил этого парня сенату, который единодушно поддержал такую одобренную мною кандидатуру. Да, сенат тогда был уже не тот. Скучновато стало без Цицерона.
Тем же вечером Антилл, все это время игравший с детьми Ирода, еврейчиками (или идумеятами, уже не знаю) разной степени крошечности, сказал мне:
— Этот дядька плохой.
— Да ладно? — сказал я.
— Он злой, — сказал Антилл.
— С чего ты взял, малыш?
Антилл пожал плечами.
— Злые глаза, — сказал он.
— Да просто еврейские. Тебе непривычны такие глаза.
Антилл покачал головой.
— Просто понятно про него, — сказал он упрямо.
Я хмыкнул.
— Ничего-то ты не знаешь. У него отличный отец, просто замечательный мужик. Я с ним вместе воевал в Египте. Очень смелый и отважный.
— А он — не такой.
Зато этот мужик, Ирод, он любит клепать зданьица. Отгрохал мне в этом их священном, великом и все такое, городе дворец, представь себе. Сейчас-то он уже вылизывает пятки Октавиану. Впрочем, пусть отгрохает ему еще один дворец — все работа для этих беспокойных евреев.
Вот такая история. Вот такой у меня умный ребенок.
Ну да ладно, все время я про этого своего ребенка сегодня. Волнуюсь, что с ним будет, и не могу отстраниться. Он хороший мальчик. Мозговитее меня. Куда как.
Интересно, в кого это? Ни я, ни Фульвия особенным приматом разума над эмоциями не отличались никогда. Впрочем, я, хоть и дурак, но хитрюга, а Фульвия, хоть и дурочка, но цели ставить умеет и достигать их, кроме того, может отлично.
Нет, лучше я и снова я. Что я в то время? Я был счастлив.
Большое путешествие, любовь народа, все новое и другое, и, наконец, никакого щенули, чтобы выводить меня из себя.
Хотелось бы, чтобы это мое счастье продолжалось вечно.
Во всяком случае, ну, еще чуть-чуть. Впрочем, милый друг, сейчас я понимаю, что почти все периоды моей жизни могу в том или ином смысле назвать счастливыми. Не без исключений, но да.
Просто Афины — другое счастье, чем Египет, и уж точно другое, чем Рим. Но было так много хорошего. Моя коробка с воспоминаниями полна.
Вот, ведь есть еще Поликсена. Очаровательное создание. Мне казалось, они с Эротом друг в друга влюблены, впрочем, уверен я не был. Мы с ней проводили жаркие ночи, но ни она, ни я не испытывали настоящей страсти друг к другу.
Все это выходило как-то механически, без должных чувств, и отдаться процессу было сложно.
Я слишком хорошо знал Поликсену, она нянчила моего сына и была мне скорее, как бы это сказать, подругой. Да, Поликсена — веселая, яркая деваха. Молодая, но с умом прожженной жизнью женщины, как это часто бывает со шлюхами.
После секса мы с ней частенько лежали и болтали. Нам было хорошо и спокойно, но слишком спокойно.
Как-то раз она сказала:
— Антоний, тебе все это еще не надоело?
— В смысле? — спросил я.
— Ты так чинно себя ведешь здесь. Но это же спектакль. Разве не хочется тебе сделать что-нибудь этакое?
Я пожал плечами.
— Не знаю, — сказал я. — Такое ощущение, что у меня в жизни некоторое затишье. Вот начну войну с Парфией, верну орлов Красса, тогда-то люди полюбят меня.
— Они и сейчас тебя любят, — сказала Поликсена.
— Ну да. Но я отдыхаю. Не знаю, теперь мне кажется, что я жутко устал. Даже удивительно, как я умудрился так устать за эту маленькую войну.
Поликсена положила голову мне на плечо, совершенно по-дружески.
— И у тебя нет никаких идей?
— А ты что, шпионка Октавиана?
Поликсена засмеялась.
— Глупости какие. Но я знала тебя не таким. Неужели власть меняет людей в лучшую сторону?
Я пожал плечами.
— Обычно бывает наоборот. Тем более, со мной. А тут вдруг я такой спокойный.
Поликсена сказала, что мне, должно быть, скучно.
А я вдруг понял, что просто не знаю, правда не знаю, куда двигаться. Все странно и непонятно, теперь, без Брута и Кассия, неясно, куда мы направляемся.
С тех пор стали меня подгрызать какие-то сомнения в выбранном пути. Оказалось, я слабо представляю себе, кто я такой без Цезаря и без мыслей о нем, в новом мире, где эта история закончилась.
Кто я такой в новой истории? Чего я добиваюсь? Чего хочу?
У меня наступил, если можно так сказать, кризис идентичности.
От этого я затосковал. И вот меня уже несколько перестали радовать все приличные афинские развлечения. Пифодор спросил меня как-то, заметив мое состояние, все ли в порядке.
— Да, — сказал я уныло. — Все в порядке.
