Мне не кажется, что в связи с этим сочетанием богатой индивидуальности и производительных сил, то есть в связи с проблематикой обнажения форм, следует говорить о натурализме. Напротив, речь идет о двух условиях: о производительности труда, с одной стороны, и богатой индивидуальности, – с другой. Пока материальные условия производства позволяли, чтобы труд многих служил формированию богатой индивидуальности меньшинства, было невозможно какое-либо обнажение основы. Когда же развитие производительности труда позволяет комбинировать эти два элемента – производительность и индивидуальность – таким образом, что становится материально возможным обеспечивать свободное время массам и массы могут использовать его для формирования собственной богатой индивидуальности, тогда этот процесс обретает форму коренной перестройки всей истории человеческого общества, его революционного преобразования, в центре которого находится рост богатства и свободы масс. После превращения
Стремление подойти к производству вообще, или абсолютному производству, не обнажая его форм и не возвращая их к собственной основе, приводит к возвеличиванию капиталистического способа производства как абсолютной формы производства; иначе говоря, происходит подмена тенденции реальностью. Рикардо очень редко и не до конца понимает исторически преходящий характер капиталистического способа производства. Обычно он превращает капиталистическое производство в абсолютное производство, упраздняя его основы, забывая о генезисе категорий. Для его научного исследования типичны «редукция» и исключение тех аспектов, которые противостоят или противоречат его обобщениям. Например, для его метода исследования капиталистического способа производства характерно то, что проблема «реализации» в его расчетах принимается как уже решенная. В рассуждениях о капиталисте-производителе трудности реализации предполагаются равными нулю. Рикардо доводит эту концепцию до крайности, утверждая, будто кризисы не существуют даже как возможность, а те явления, которые некоторые экономисты называют этим именем, – просто-напросто осложнения, возникающие при перемещении капиталов из одной отрасли в другую.
Если затем принять концепцию капитала, приносящего доход (то есть концепцию экономистов дорикардовского периода, которую Маркс не считает возможным сбросить со счетов, ибо она неотделима от характеристики капиталистического общества), то сам производственный процесс окажется весьма запутанным, обретет видимость жесткой необходимости, которая, однако, лишь отражает то, что для капиталиста единственно важно, а именно возрастание меновых стоимостей. В этом случае рост производительности становится лишь средством для увеличения производства меновой стоимости. Идея Маркса состоит в том, что фигура капиталиста – производителя прибыли «с необходимостью возникает вследствие того, что юридическая собственность на капитал отделяется от экономической собственности на него и присвоение части прибыли, под названием процента, осуществляется таким
Как мы уже отмечали, Прудон полагал, что абсолютное производство станет видимым, если исключить «из игры» эти формы. С точки зрения Маркса, как мы знаем, эти формы устранять нельзя. Устранить их – то же самое, что притвориться, будто их не видишь. Однако это не исключает того, что и Маркс в сложном перемещении товаров и капиталов стремился методологически изолировать производство от обращения. И все-таки здесь речь идет как раз об умении рассматривать комплексное их соединение во всех его проявлениях, так как оно, в конце концов, хотя бы в общих чертах не должно быть представлено упрощенно. Теоретически этот тип методологии направлен как бы против двух точек зрения, составляющих предмет спора: редукционизма Рикардо и философских рассуждений Гегеля, понимаемых как прямое отождествление производства и потребления, накопления и дохода. Иными словами, Маркс великодушно допускает, что действительное движение может проявиться в виде, оправдывающем редукцию реальности к некоей общей перспективе, исходя из которой, однако, Рикардо сводит исключительные аспекты действительности к норме. Как бы то ни было, универсальность, к которой тяготеет буржуазное производство, – это богатство в его общей форме, то есть в форме денег.
