На улице я прицепил поводок к ошейнику и приказал: «Сидеть!» Он сел. Я поднял сдерживающий поводок повыше, чтобы подготовить его к прогулке. Прежде чем сделать первый шаг, я положил руку на голову Марли и помассировал ему шею. Он поднял нос и посмотрел на меня. Его язык свешивался вниз, аж до середины шеи. Инцидент с Дженни, казалось, был для него исчерпан, и мне оставалось надеяться, что и для нее тоже. «Что же мне теперь с тобой делать, дурачок?» – спросил я его. Он подпрыгнул вверх, словно на пружине, и лизнул мои губы.
Тем вечером мы с Марли нагуляли несколько километров, и когда я, наконец-то, открыл дверь, он готов был тихо свалиться в изнеможении в углу. Дженни кормила Патрика из баночки с детским питанием, Конор лежал у нее на коленях. Она была спокойна и, казалось, вернулась в свое обычное расположение духа. Я отцепил поводок Марли, и он долго пил воду, пуская небольшие волны к краям миски. Я вытер пол, бросив взгляд в направлении Дженни: она казалась невозмутимой. Наверное, кризис миновал. Наверное, она передумала. Наверное, ей уже стыдно за недавнюю вспышку ярости и она ищет слова, чтобы извиниться. Но когда я прошел мимо нее (Марли следовал по пятам), она сказала спокойным, тихим голосом, не глядя на меня:
– Я говорила серьезно. Я больше не хочу его здесь видеть.
В следующие дни она повторила ультиматум еще несколько раз, чтобы я в конце концов понял, что это не пустые слова. Она не просто выпускала пар, и вопрос не сходил с повестки дня. Мне стало нехорошо. Как бы пафосно это ни звучало, у нас с Марли была настоящая мужская дружба. Он был недисциплинированным, непокорным, инакомыслящим, политически некорректным свободным художником, каким всегда хотел быть я, только смелости недоставало, поэтому я радовался его необузданной живости. Неважно, какой сложной стала жизнь, он напоминал мне о ее простых радостях. Независимо от того, сколько ожиданий было возложено на меня, он никогда не давал забыть, что сознательное непослушание иногда дорогого стоит. В мире, полном начальников, он был сам себе хозяин. От мысли, что с ним придется расстаться, мне становилось плохо. Но ведь сейчас у меня было двое детей, о которых требовалось заботиться, и жена, в которой я нуждался. Мы все были связаны тончайшими нитями. Если уход Марли был так важен для жены, как я мог не уважать ее желание?
Я принялся зондировать почву, напрямую спрашивая друзей и коллег, не хотят ли они взять очаровательного энергичного двухлетнего лабрадора. От кого-то из знакомых я узнал, что по соседству с нами живет человек, который обожает собак и не может бросить их в беде. Но даже он ответил отказом. К сожалению, дурная слава Марли шагала впереди него.
Каждое утро я штудировал специализированные разделы газет, как будто мог найти там удивительное объявление: «Ищу дико энергичного, неконтролируемого лабрадора с множеством фобий. Разрушительные способности не помеха. Заплачу кругленькую сумму». Я находил бойкие предложения о продаже молодых подрощенных щенков, которых почему-то никто не брал. Многие из них были чистокровками, за которых хозяева несколько месяцев назад выложили несколько сотен долларов. Теперь же их отдавали за жалкие гроши или вообще бесплатно. Подозрительное количество этих никому не нужных собак являлись лабрадорами.
Объявления публиковались почти каждый день и были одновременно и душераздирающими и смешными. Со своей выгодной позиции опытного человека я распознал попытки скрыть истинную причину продажи собак. Объявления пестрели солнечными эвфемизмами, описывавшими типы поведения, которые я знал слишком хорошо. «Живой… любит людей… ему нужен большой сад… нужно место, чтобы мог резвиться… энергичный… горячий… мощный… уникальный». В итоге получался портрет собаки, которую невозможно контролировать. Собаки, которая стала помехой нормальной жизни. Собаки, от которой отрекается ее собственный хозяин.