Эти дни должны были стать счастливейшими в нашей жизни, и во многом они стали таковыми. У нас было два сына, которые родились с разницей в семнадцать месяцев: один новорожденный и второй, который уже начинал ходить. Они подарили нам глубочайшую радость. Тем не менее депрессия, одолевшая Дженни во время долгого лежания в кровати, никуда не исчезла. Несколько недель она находилась в прекрасном расположении духа, с легкостью справляясь с новой ситуацией, ведь теперь она несла ответственность за две жизни, полностью зависевшие от нее. Но временами она без повода становилась угрюмой и подавленной, словно погружалась в туман грусти, который не исчезал дни напролет. Мы оба измучились от недосыпания. Патрик все еще будил нас по крайней мере один раз за ночь, а Конор часто плакал, чтобы его укачали или покормили. Редко нам удавалось урвать себе больше двух часов сна кряду. Бывали ночи, когда мы становились похожи на зомби и бесшумно ходили по дому со стеклянными глазами, не замечая друг друга: Дженни к одному ребенку, я к другому. Мы вставали в полночь, и в два, и в полчетвертого, и еще раз в пять. А потом всходило солнце, возвещавшее о начале нового дня, который приносил новые надежды и усталость до боли в суставах, и все повторялось сначала. Из конца коридора доносился сладкий, радостный голос проснувшегося Патрика: «Мямя! Пяпя! Витилятлл!» – и как бы мы ни старались повернуть время вспять, мы знали, что сон, отведенный на эту ночь, был уже позади. Я начал варить более крепкий кофе и появляться на работе в мятых рубашках и с пятнами от детской отрыжки на галстуках. Однажды утром в кабинете я поймал на себе взгляд одной симпатичной молодой сотрудницы. Она пристально смотрела на меня. Польщенный, я ей улыбнулся.
Еще больше хаоса, чем отсутствие сна, в нашу жизнь вносило постоянное беспокойство за новорожденного. Вес Конора был недостаточным для его возраста, и ребенок плохо переваривал пищу. Единственным предметом, занимавшим все мысли Дженни, стало его крепкое здоровье, но он, казалось, имел не меньшую решимость сокрушить материнские надежды. Она предлагала ему грудь, и он с жадностью сосал молоко. Но потом одним глубоким выдохом Конор срыгивал все, что съел. Дженни снова брала его на руки, и он опять жадно сосал, а потом освобождал желудок. Снова и снова программа повторялась по тому же сценарию, доводя Дженни до исступления.
Врачи поставили диагноз «рефлюкс» и направили к специалисту, который дал нашему ребенку успокоительное и протолкнул ему в горлышко зонд, чтобы сделать гастроскопию. В конце концов Конор справился с недомоганием и набрал нужный вес, но долгих четыре месяца мы были поглощены беспокойством за него. Дженни от страха, стресса и разочарования, усугубленных отсутствием сна, просто сходила с ума. Она практически все время держала Конора на руках и беспомощно смотрела, как он срыгивал молоко. «Я чувствую себя ненужной, – говорила она. – Ведь матери всегда должны быть в состоянии дать своим детям все необходимое». Она была как натянутая струна, и малейшее нарушение порядка – оставленная открытой дверца серванта или крошки на столе – могли послужить искрой, за которой следовал взрыв.
Хорошо еще, что Дженни никогда не переносила своего беспокойства на Патрика. Она кормила обоих своих детей с почти навязчивой заботой и терпением. Она отдавала им каждую частичку себя. Плохо было то, что она направляла свое разочарование и гнев на меня и в еще большей степени на Марли. Она потеряла с ним всякое терпение. Он стал для нее козлом отпущения и все делал не так. Каждый его проступок, а таковых было много, подталкивал Дженни еще на один шаг ближе к истерике. Не сознавая, что происходит, Марли продолжал гнуть свою линию с присущей ему комичностью, постоянными оплошностями и безграничным энтузиазмом. Я купил цветочный кустик и посадил его в саду, чтобы отметить рождение Конора. Марли вырвал его с корнями в тот же день и сжевал. Когда я, наконец-то, нашел время для замены разбитой двери, Марли, к этому времени привыкший выходить через образовавшееся отверстие, тут же разбил ее снова. Однажды он исчез, а когда вернулся, в его зубах мотались женские трусики. Я даже не стал ломать голову над вопросом, откуда он их принес.