Убедительный документ уже начал играть свою роль (всё-таки дали неделю на обдумывание), но какие-то тайные подлые провокаторы, желающие смерти простым русским, французским и прочим людям, напакостили в Камышовой бухте. В ту ночь, которая наступила после окончания перемирия и когда обитатели Камышвиля спокойно и расслабленно отдыхали, не ожидая подлостей человеческой натуры. Моральные уроды подкрались с гор, когда даже караульные спокойно себе подрёмывали в мирном тылу и закидали бутылками с зажигательной смесью всякие пороховые склады и даже три разных канцелярии. Вырезали, сволочи, некоторых караульных, мало того, сожгли не только документы, но и жалованье в бумажных банкнотах. Хорошо хоть золото и серебро не горит, но чем провинились купюры? Что за дикость и варварство нагадить, создать панику и удрать обратно в горы?
А когда начало светать прилетели ракеты и гаубичные снаряды. Дело в том, что пара ни в чём неповинных транспортных судна тоже попала под горючую смесь. Дерево горит и дымит, а дым, оказывается, в тихую погоду поднимается вверх. Нет, это не было целеуказателем, слишком далеко, скорее очаги возгорания в порту и на складах выдали расположение. Чёрт с ней, с ответной бомбардировкой, всё равно лишь несколько попаданий оказалось удачными, а остальная сотня выстрелов ушла мимо. Важен принцип, согласно которому всё должно было идти наоборот. Европа безнаказанно стреляет и поднимает настроение своих солдат, а русские варвары страдают, не имея возможности ответить, и дух защитников падает. И вдруг столь дикарское нарушение святых принципов войны класса "все на одного".
Через три часа к Горчакову отправили парламентёра, потребовав пятидневного перемирия и чтобы дал ответ на применение нецивилизованных методов и оружия. Командующий схватился за голову и собрал совет, чтобы получить поддержку и разоружить диверсионный батальон добровольцев. Это единственное, что могло спасти мирные переговоры. Естественно, одобрил требование о новом перемирии.
- Господа, с этим нужно кончать, - возмущался Горчаков, уже размечтавшийся, что наконец-то сбросит с себя бремя ответственности, сдав город.
- Сколько можно терпеть произвол Старко и его людей, - поддакнул вернувшийся Жабокритский.
- Но корпус Старко отвлёк на себя французов и нанёс им солидные потери, - возразил Нахимов, - иначе нас взяли бы мощным штурмом.
- Павел Степанович, да французы хотели миром закончить, как вы не понимаете? - отстаивал свои позиции командующий, - они же сами давали нам возможность спокойно затопить оставшиеся корабли, вывести всех через северную сторону и взорвать бастионы. Даже порох обещали дать для этого, если своего не хватит.
Нравы и порядки того времени допускали такие трактовки, как само собой разумеющееся, а вот самодеятельность и неподконтрольность Каретина и Старко никак не соответствовали общепринятому. Получалось, что в Крыму действуют разные группировки: защитники Севастополя, полевая армия и... корпус Старко. И каждый творит, что хочет. Цивилизованные интервенты просто перестанут верить на слово, а русских перестанут уважать по всей Европе. Всё-таки при Меньшикове было меньше внутренних разногласий, что ни говори.
- Надо бы Старко с Хрулевым пригласить на совещание, - предложил кто-то из генералов, но большинство возмутилось и запротестовало.
Добровольцев, конечно, никто не тронул в итоге, но Каретину напрочь запретили отправлять диверсионные группы в тылы противника. Кто же знал, что даже в плотной осаде имеются дырочки для проникновения. Старко по-прежнему поджидал долгожданный обоз, а лорд Раглан противостоял на совете союзников желанию французов перевести своих с восточного фланга осады.
- Вы частично деблокируете город, господа, как вы этого не понимаете.
- Извините, генерал, но вам хорошо рассуждать, находясь внутри наших расположений.
Толковища, толковища, толковища... Где-то далеко уже собирались в путь французские броненосцы, чтобы показать всему миру свою мощь, а во Франции приступили к формированию дополнительного пятидесятитысячного корпуса для Крыма. И тут в прессе ряда европейских стран появились провокационные статьи. В самой Франции, благодаря мощной абсолютной цензуре, их не опубликовали, но из других стран экземпляры всё-таки проникли к французам.
Жители десятка солидных государств ошалели от откровений по поводу Восточной войны и начали повсюду дискутировать. Понятно, что в парламенты Англии и Франции сразу поступили запросы от оппозиционных фракций, а содержание статей не обсуждалось лишь покойниками. Даже глухонемые дискутировали, доказывая что-то друг другу на пальцах и кривя рожи.
В одной статье подробно осветили детали закончившихся ничем переговоров и снабдили достаточно дерзкими комментариями. Типа "...почему король Бельгии должен получить взамен богатых и промышленно развитых Фландрии, Валлонии и Брабанта какую-то нищую Польшу, полную мятежников..." или "...за что Австрия получит европейскую часть Османской империи, а Англия лишь Кипр и Крит, и зачем османам такая союзная помощь..."
