– Всего никогда не замести. Нужно знать, что искать. Накладные. Требовалось выдать кирки, лопаты, транспорт. Постановление о расстрелах врагов народа, их сразу по три-четыре стреляли. Когда всё-всё вместе складывалось – выдача инструмента, овса, лошадей, расстрел чекистов – значит поблизости резерв.
– И…
– И в нашем районе такой есть. – Филипп сказал это так же просто, как «у нас в квартире газ». – Вадим Валентинович ищет, а мы помогаем. Нас-то много, всё в округе перевернуть можем.
– Что же вы ищете?
– Необычное. Неизвестную могилу, тележное колесо, ржавую кирку. Для всех мы партизанское движение изучаем. И ребята тоже так думают, кроме нас троих. Чего зря болтать.
– Действительно.
– Вадим Валентинович нас предупредил, что у резервов могут ловушки быть, мины или еще что. Если он не придет в срок, значит с ним что-нибудь случилось. Вчера он в метро пошел, подземелье такое.
– Слышал.
– Вернуться должен был к полудню. Но не вернулся.
– Поэтому ты пришел ко мне.
– Так Вадим Валентинович велел. – Волнение и дрожь оставили Филиппа, он засыпал на глазах. Кончился завод. – Искать его сразу пойдете?
– Искать? Да где?
– Я ведь говорил – в метро. – Он с упреком поднял сонные глаза.
– Людей созвать надо.
– Наши не пойдут, – безнадежно протянул Филипп. – Кто им Вадим Валентинович.
– А золото? Клад?
– Всё государству отдадут, стоит власти прикрикнуть. Нет на них расчета.
– Ладно, ты домой иди, я уж сам попробую сообразить. Да, а те, в интернате, домой пишут?
– Кому их читать?
– А твои родители? Грамотные?
– По-печатному читать могут. Немного. А что?
– Домой иди, вот что.
Он послушался. Я проводил его до калитки. Темно и холодно. Я слышал, как бредет Филипп к своему дому, плеск воды – это он ступил в лужу, несколько минут было совсем тихо, пока не стукнула вдалеке дверь. Дошел, стало быть. Бедная кукла.
Я еще постоял. Живая деревенская тишина: то вздохнет глубоко в печальном сне корова, то звякнет цепь ворота колодца. Поддаваясь тишине, и я не пошел, а прокрался назад. Глупо и смешно – клады в подземельях. Искать сокровища – дело, безусловно, ребячье. Искать. Но не находить.
Меня встретил запах горелого металла. Задержись я еще на пару мыслей, и прощай, чайничек.
Окно запотело; я пальцем вывел красивую букву «М», и она заплакала, роняя слезы на раму. Метро, значит. Без турникетов, лестниц-чудесниц, без гурий голубой униформы, но зато с тяжелым дубовым сундуком, доверху набитым колымским златом. Или лужами царских десяток, в которых плавает старый селезень мирового капитала в синем сюртуке и с цилиндром на плешивой голове.
Спать пора!
Внутри, под крышей, тишина была тревожнее. В углу стоял топор, тихий и смирный. Его не тронь, и он не тронет. Очень холодное оружие.
Уголь трещал в печи, а казалось – дверь отжимают или тать в окно лезет. Дай волю фантазии – всю ночь можно под кровать заглядывать.
Но фантазии или не фантазии, а, похоже, я опять становился кому-то нужным.
Жаль.
Так, жалея себя и весь остальной мир, я продремал ночь у угасающей печи под шуршание ветра, редкие выстрелы угля и кряхтение старого больного дома.
Птицы летели над рощей, громко и разобиженно крича всякая свое, а вместе выходило – разор! Юлиан знал эту рощу, заброшенную, беспризорную, где деревья, стоящие хоть чего-нибудь, вырублены были давно, а оставшиеся росли дико, тесно, годно лишь для птиц и мелкого зверья, но не людей. А сейчас там были люди. Он решил было пробраться к кабине, предупредить лейтенанта, кто знает, может, дети добирают землянику, а может, и не дети, но шофер сам что-то заметил, тормознул резко, всех бросило вперед. Нельзя, нельзя останавливаться!
– Чего это? – высунулся из будки Иван рязанский.
И, отвечая, сорочьим стрекотом отозвались автоматы.
Стынь комнаты разбудила меня, стынь и боль – я уснул в низком, продавленном креслице, и спина мстила за небрежение.
Ничего, возьму бюллетень, перцовый пластырь на спину, аспирин внутрь. Когда-нибудь в другой раз.
Я вышел во двор. Светло и радостно: снегом запушило и крыльцо, и дорожку, и всё вокруг. Как в операционной до первого разреза.
Дорожку к угольному навесу пересекли следы. Отпечатки четкие, учебные. Я ступил поодаль и сравнил со своими. Мог и не сравнивать – не совпадают ничуть. У меня рифленая подошва сорок второго размера, а эти не человеческие даже. Подушечки и когти выглядели очень большими и какими-то неправильными.
Уж и не знаю почему: все уроки по следопытству у меня ограничивались «Лесной газетой» Бианки. Я быстро обернулся за карандашом и бумагой и, подсев на корточки, срисовал пару следов. Получилось похоже. Затем прошел по следу. Кто-то перемахнул через штакетник, метр пятнадцать, пустяк, покружил у медпункта и ушел тем же путем. Я прыгать не стал, калитка есть. Следы вели за околицу и дальше, в поле. Вот что значит иметь хату с краю. И живности-то у меня никакой, кроме Денисова П. И., а вот сподобился, навестили. Я вспомнил ночные страхи. А приспичило бы, вышел до ветру? Хорошо, чайник выкипел.
