Лист бумаги на столе становился белее и белее.
Светает.
Старик снял колпачок с вечного пера и начал писать:
«Братья и сестры!»
Перекись пенилась вяло, нехотя и, пропитав марлю, сбегала по руке вниз, обретая по пути грязный рудный цвет.
Я потянул за край повязки, разматывая набухший бинт. Последний, болезненный виток, и рана обнажилась.
– Повезло, – подбодрил я больного; тот согласно кивнул.
– Зацепила легко. – И вдруг заплакал, неумело, пытаясь удержаться, и оттого еще громче, взрывнее.
– Ну, ну, не так уж больно, – соврал я.
Больно быть должно: рана неглубокая, но обширная. Я набрал новокаин в шприц.
– Жалко Рекса, – пробилось сквозь рыдания. – Он меня спас. Я с ним был, когда на меня налетел… налетело… – Он беспомощно покачал головой. – Чувствую, руку задело, я ее к лицу вскинул, защищаясь, а тут Рекс подоспел. Темно, фонарь из руки выбило, слышу, по земле катаются, Рекс и… оно. Пока бегал за светом, пока вернулся… – Он не замечал, как я очищал рану, от новокаина его развезло вернее, чем от водки, лицо раскраснелось. – Чего я вру – вам, себе? Не возвращался я. Закрыл дверь и ждал до утра до самого. Вышел, а от Рекса… – Он отвернулся и замолчал.
Я наложил последний шов, перебинтовал, повесил руку на повязку-косынку.
– Посидите, я заполню карточку. Фамилия?
– Волгин Максим. – Он успокоился. На вид.
– Надолго здесь?
– Экспедиция. Трассу размечаем.
– Какую трассу?
– Старая узкоколейка рядом. То ли восстанавливать собираются, то ли новую строить. – Словами он отгораживался от недавних слез. – Как начальство решит.
– Живете где?
– У нас автофургон. Я с товарищем. Он вчера отлучился в район. На мопеде, – прибавил после паузы.
– Вы не знаете, кто вас покусал?
– Говорю же, темно было. Может, волк?
Я не собирался снова слушать плач.
– В таких случаях обязательно прививаться против бешенства.
– Прививайте…
– У меня вакцины нет. Это всего лишь деревенский медпункт. Вам придется вернуться в Огаревку.
– Никак нельзя. Тогда я ничего не заработаю. И товарища подведу, в одиночку трассу не снимешь. Вы постарайтесь, пожалуйста…
– Я записку напишу, пусть ваш товарищ в районе вакцину возьмет и сыворотку. Раз мопед есть. А я вакцинирую.
Он уходил, неся раненую руку, как носят саперы неразорвавшийся снаряд. Я вывалил из таза в ведро бинты, в сукровице и перекиси, ополоснул голубую эмаль кипятком, протер дезинфектом. Антисептика – залог успеха! Нам доверяет весь мир, две тысячи процентов годовых!
Железный бочонок «для медицинских отходов» прятался за голыми кустами. Дух лизола сонно шевелился на дне. Я перевернул ведро. Дух всколыхнулся, потянулся вверх, пытаясь зацепиться за край, но не удержался, сорвался. Я сыпанул хлорки для компании, веселее вдвоем будет.
Крышка громыхнула, закрывая бочонок. Не скоро заполнится такими темпами. Зимой. Или весной. Возьму у совхоза поганую телегу, покидаю вилами «медицинские отходы», свезу на свалку, в Вороний овражек. С праздником первой бочки, дорогие товарищи! Ура!
Робкий кашель за порогом прогнал праздные думы. Я поспешил открыть дверь. Больной, второй за день! Пациент определенно шел косяком.
Тарелка репродуктора орала изо всех сил, хрипя и надсаживаясь. Юлиан вопрошающе посмотрел на дежурного. Тот помотал головой.
Будем ждать.
Музыка – все больше медь и барабаны, а если пели, то бодро, празднично, парадно. Под такие песни маршировать на плацу сподручно или канавы копать на субботнике.
Лейтенант обернулся скоро.
– Идем, Мартынов.
Полуторка тарахтела, распуская чад. Холостой ход. Холостой год. Бывает.
Лейтенант проверил пломбы на ящиках.
– В кузов.
Ящики тяжелые, запросто не взять.
– Три, четыре! – Вдвоем с Лёнчиком рывком вскинули груз, а в кузове его подхватили, принимая, Иваны, уральский и рязанский. Другой ящик полегче, но тоже не для слабосильных.
Следом за ящиками забрался в кузов и он. Иваны перенесли груз в будку, большую, в полкузова, поставили на мат, чтобы не растрясло. Лёнчик снизу подавал винтовки – Иванам, ему, свою, потом и сам залез, качнув грузовик.
Иваны остались в будке, а он с Лёнчиком устроился на скамейке у борта, сдвинул лопатки по ремню. Мешают сидеть.
– За воздухом следите, – напомнил лейтенант и, не дожидаясь уставного ответа, пошел к кабине.
– Ну как, не выступил еще товарищ Сталин? – Лёнчик спрашивал, наверное, в десятый раз. Первогодок, резвости много.
– Нет, – ответил Юлиан коротко.
– А почему, как думаете? – не унимался Лёнчик, а Иваны из будки следили внимательно, зорко. – Когда выступит?
– Когда время придет.
Машина тронула, но, проехав всего ничего, остановилась у ворот. Проверка.
– Повезло вам. – Лёнчик счастливо улыбался.
– Повезло?
– Ага. Вам же дебилизация шла.
– Демобилизация.
– Я и говорю, дебилизация. Чуть-чуть, и не застали бы войну. Обидно, небось, было б. А так – повезло.
– Я везучий, – согласился Юлиан. – И с финской повезти успело, и с этой теперь.
– Товарищ сержант, вы как понимаете, возьмем Берлин к Октябрьской? – Это из будки Иван уральский.
И, как всегда, заспорил Иван рязанский:
– Что к Октябрьской, раньше. К жатве управимся. Интересно, какое лето у них в Германии?
