В наказание всю ночь я бегал по кольцевой линии московского метро – «Октябрьская», «Добрынинская», «Павелецкая», а за мной по пятам, погромыхивая на стыке рельсов – откуда и взялись? – катил паровоз серии ИС, украшенный барельефом главкома. Главком извергал из трубки клубы дыма, вращал красными горящими глазами и время от времени громко гудел:
– Ту-ту-у-у-у-у!!!
– Груз в пути. Прибудет завтра. – Инженер снял наушники, отключил питание.
– Связь хорошая. – Военный свою пару наушников положил на предписанное место. Аккуратист.
– Ионосфера.
Инженер неопределенно пошевелил в воздухе пальцами правой руки. Из-за этого стукача не удалось толком побыть в эфире. Пошарил наскоро, настраиваясь, – обрывки фраз, немецкий, немецкий, немецкий. Где наши? Жмурки на свету.
– Проверю системы. – Инженер пошел к двери.
– Я с вами, – надел фуражку военный. Строго пасет, не забалуешь.
– Опять же, где он вырос. В лесу – ничего, а в поле не каждый годится. Какое поле. На полугоне грибы дристучие, хоть опята, хоть какие. – Местный эксперт разделил мою добычу на неравные кучки. – Теперь можете готовить, а те, – он брезгливо показал пальцем, – сразу выкиньте, плохие.
Эксперту – Филиппу с двумя «п» – было лет десять, и он прогуливал уроки на законном основании: карантин, ветрянка, братец из интерната гостили-с. Насчет грибов я ему поверил. Все равно осталось больше моих нужд, много больше. Впрок стану солить. С чесноком, черным перцем, лавровым листом и уверенностью в завтрашнем дне. Баночку на Новый год, Первомай, а лучшую, заветную, – на День Победы. Нашей Победы.
– Что за полугон такой? – почтительно осведомился я. Оленьи турниры, волчьи свадьбы, но серединка наполовинку, оттого и «полу».
– Поле дурное есть. Если в сторону Огаревки идти, а после свернуть у развилки влево, как раз упретесь. Да вы там были. Мы летом на нем в войну играли. Другим не говорите, ругаются. – Он удовлетворенно кивнул, когда я свалил забракованные грибы в помойное ведро, и небрежно спросил:
– Правда, что у вас бинокль есть?
– Правда.
– Сильный?
– Сильный.
– Спутники Юпитера видны?
– Наверное.
– А кратеры на Луне?
– Запросто.
– Можно будет… понаблюдать?
– Сейчас? – Я с сомнением глянул в окно. Солнце, хоть и осеннее, грело и светило щедро, выдавая поскребыш, будто президент перед выборами.
– Нет. Зимой, в декабре, после двадцатого. Можно?
– Приходи. В шесть часов после двадцатого и приходи, как раз стемнеет. Договорились?
Эксперт ушел, обнадеженный, а я достал из чемодана бинокль. Цейсовский, объективы – что плошки. Мне его на память дала вдова одного астронома-любителя. Я ремешок поменял и пользуюсь. Каждый день с крыльца смотрю, не видать ли чего хорошего. Красной армии, например. Могу и на небо глянуть, солнце моим сумеркам не помеха.
Пока опята доходили на плите, я с ведрами в руках сновал к колодцу, заполняя трехсотлитровый бак и чувствуя себя последним тимуровцем империи.
Прожектора окончательно портили ночь, и без того светлую, траченую луной. Лучи то натыкались на тучи, рисуя круги и овалы, то уходили ввысь, в никуда. Из звезд виднелись самые яркие, виднелись скучно и некрасиво, мешали шатающиеся клинья света.
Воздушная оборона.
Хозяин отошел от окна, вернулся к столу. Лампочка в светильнике перегорела минуту назад. И кстати: не шла работа.
Подождем.
Хватит колготы, ловли блох, упований на соломинку. Да и нет такой соломинки, чтобы не себя спасти – страну. Державу! Не все поняли. Какую глупость, какую дурь, подлость и предательство всколыхнули эти дни! Лихорадочно, до пены у рта валят вину друг на друга, предлагают проекты нелепей нелепицы: отдать Гитлеру Украину на сто лет! Распустить партию и Коминтерн! Ослиные дети! Ругательство показалось легковесным, и хозяин выматерился по-русски. Полегчало. Он даже улыбнулся, вспоминая совсем уж чуднóе – сделать бомбу в тысячу раз сильнее обыкновенной. Не в полтора, не в два – в тысячу! Попробуйте, попробуйте. Со старых времен у него тоже есть штучка, получится – хорошо, нет – все равно с германцем совладаем.
Старик не обманывал себя, не успокаивал, просто знал – совладаем. Проигрывают начинающие, таковы правила, а начать удалось не ему.
Тихо сегодня. И в небе, и на земле. Все ходят на цыпочках. Прислушиваются, ждут. Боятся, что он боится. Это и хорошо, и плохо. Что боятся – хорошо. Правильно. Плохо, что допускают, что он может испугаться.
Разве он боится? Нет. Предполагать, что он боится, – все равно что предполагать, будто он толстовец, непротивленец, пацифист. Тогда почему он здесь, а не командует – там?
Он здесь потому, что, во-первых, этим он ограждает себя от паники. Паника страшнее и заразнее чумы.
Во-вторых, у него появилась возможность спокойно и трезво оценить ситуацию.
В-третьих, ему нужно разработать стратегию. Конкретную стратегию для конкретной ситуации.
И в-четвертых, он ждет.
Старик поморщился, поймав себя на том, что думает словно доклад читает. Катехизисные приемы хороши когда? Катехизисные приемы хороши тогда, когда нужно вдолбить идею в чужую голову, малограмотную, а то и просто дурную. Сейчас требуется иное.
