Двор чистый, безо всякого мелкого сору – окурков, бумажек, битого стекла. Нельзя смотреть в землю безотрывно. Что подумают? Уполномоченный покосился на чекиста. Серьезный мужик.
Федот махом вбежал на невысокое, в три ступеньки, крылечко.
– Не заперто, товарищ сержант! – Радостное нетерпение, предвкушение, восторг – чего больше.
– Ну и заходи. – Чекист деликатно поддержал под локоть Игоря Ивановича, поднимавшегося на крыльцо.
– Жарко, – опять пожаловался уполномоченный. Платок, теперь в серых причудливых пятнах, вновь прошелся по лицу.
Пустое ведро громыхнуло где-то внутри, в темноте дверного проема. Федот шагал, не заботясь о пустяках.
Возница положил ладонь на лошадиную морду.
– Можно устраиваться, товарищ лейтенант?
– Погоди, Платоныч.
– Эх, бедолага. – Возница достал ломтик хлеба, лошадь осторожно взяла его губами. – Устала, милая, за ночь. Потерпи.
– Сюда, сюда, товарищ сержант, – звал Федот. След его тянулся по дому – сбитые половики, поваленные стулья, опрокинутый аквариум – давно пустой, без воды, только галька рассыпалась по полу.
– Дух какой… – Сержант пропустил Игоря Ивановича вперед.
– Известно, поповский. – Уполномоченный споткнулся о лежавший поперек дороги веник.
– Тут он, тут, – приплясывал у входа Федот.
– Остынь, Федя, не торопись. Разберемся.
Скрипнула половица, хлопнула распахиваемая дверь. Кровать – широкая, деревянная. Белое покрывало, а на нем лежал человек, лежал, одетый в темно-зеленую рясу, на ногах – башмаки.
– Живой, живой, товарищ сержант. Дышит.
Глаза лежавшего открылись. На бледном лице они, ярко-голубые, казались кукольными, нарисованными, ни удивления, ни любопытства.
Сержант расстегнул планшет, достал сложенный вчетверо лист.
– Так… – Бумага развернулась с легким хрустом. – Так… Гражданин Никодимов Сергей Николаевич? Могли бы встать, когда с вами власть разговаривает.
Лежавший не шевельнулся.
– Не желаете? Ну да ладно. Гражданин Никодимов, вам официально предлагается сдать все имеющиеся ценности добровольно.
Глаза не мигая смотрели вверх.
– Молчим? Напрасненько. – Солдат хмыкнул, спрятал бумагу. – Часики ваши стоят. Непорядок. – Он потянул за цепь, поднимая груз, толкнул маятник чекуш. – Времечко нынче дорогое.
Федот пододвинул табурет:
– Садитесь, товарищ сержант.
– Я, пожалуй, выйду. – Уполномоченный вопросительно посмотрел на чекиста. Тот пожал плечами. Игорь Иванович скользнул за спину Федота, быстро прошел на крыльцо и – вниз, на траву, к стоящим в ожидании саперам.
– Ну, как? – осведомился лейтенант. Хорошо ему, чистоплюйчику.
– Все в порядке. Он там один, товарищи из органов с ним разберутся.
– Платоныч, заводи лошадь на конюшню. – Лейтенант посмотрел на часы – большие, переделанные из карманных, кожаным ремешком пристегнутые к запястью, подышал на стекло и вытер рукавом гимнастерки.
– Который час, товарищ лейтенант? – Старшина знал слабость командира к часам. Дите малое, право.
– Девять семнадцать. Покурите четверть часика… – Лейтенант отправился вслед бричке. Игорь Иванович двинулся было за ним, но, дойдя до края тени, передумал.
– Голодающий человек боль чувствует слабо, – доказывал Иван старшине, – ему что волк кусает, что комар – едино.
Старшина тянул очередную самокрутку, изредка сплевывая на землю желтую табачную слюну.
– Хоромы какие, а, товарищи? – Уполномоченный подошел к ним поближе. – В городе пять рабочих семей с радостью в таком доме бы жило, а тут одна, поповская. Да что пять, больше.
Беспомощный тонкий крик, прерываемый только на вдохе, рвался из дома.
– А ты говоришь, слабо чувствуется. – Старшина затоптал окурок.
Иван машинально царапал монетой звездочки на стене церкви. Цело ли старое зеркало? Совсем пузырем несмышленым он был, когда мать притащила зеркало из дворца – так все называли усадьбу. Тяжелое, рама железная, витая. Хуторским вообще мало толкового досталось – пока прослышали, добрались до места, все стоящее расхватали. А мать в штору зеркало завернула и несла на себе шесть верст. Из шторы одежи пошила на всех, а зеркало повесила на стену, да убрала почему-то скоро. На чердаке схоронила.
Крики становились тоньше и короче и вдруг оборвались лопнувшей перетянутой струной.
– Иван! – окликнул старшина.
Лейтенант возвращался. Походка легкая, мальчишеская.
– Отдохнули? Тогда пошли, посмотрим, что и как, с какого бока удобнее приняться.
Саперы скрылись в церкви. Игорь Иванович побрел по двору. Попить бы. Колодец стоял недалеко, у дерева. Ведро звучно шлепнулось о воду. Глубокий. Уполномоченный крутил ворот, считая зачем-то обороты.
А водичка ничего, вкусная. Он пил сначала жадно, взахлеб, потом по глотку, надолго отрываясь от ведра, кряхтя и осматриваясь вокруг.
Солнце нестерпимо било в лицо. Чекист прищурился, заслонился рукой, привыкая.
– Товарищ сержант, давайте водички солью. – Федот поднял кувшин.
– Давай. – Брызги свернулись в пыли, покатились. Далеко не укатятся.
– Вот полотенчик, руки оботрите. Эх, слабоват оказался попик.
– Муха навозная, а не мужик. Ладно, забудем. – Он бросил полотенце Федоту. – Пошли, проверим вокруг. На всякий случай.
Лом приятно тяжелил плечо.
