Торопливо выключив интерком, словно кто-то мог пробраться через динамик, президент побежал наверх, нога скользнула на ступеньке, и он, больно ударившись коленкой, вскрикнул, но тут же поднялся и, держась за перила, продолжил путь. Дверь надежная, решетки крепкие, надо было и второй этаж обрешетить. Прихрамывая, он вбежал в комнату охранника, из ящика стола вытащил пистолет – свой, положенный раньше. Убрал скобу предохранителя, загнал патрон в ствол, а дальше? Пытаться удержать ситуацию, вернуть контроль, созвать своих? Кого?
Он раздумывал, сзади зашелестело, зашумело, президент обернулся и увидел качнувшуюся к нему штору, тугую, упругую. Всю обойму, пуля за пулей, снизу вверх, пока не оголился ствол, тогда он вставил запасную, дослал патрон и лишь затем отдернул штору.
Никого. Просто полуночный ветер залетел в его окно.
Жарко, душно, ведь сам окна и раскрыл, умник. И на шевеление шторы второго окна он не отозвался, промедлил с выстрелом, а когда она отлетела, сметенная движением, стало поздно.
Ветер… больше… ничего….
– Первая за день, веришь? – Лейтенант достал из жесткой глянцевой коробочки сигарету, пижонски, вершковым пламенем, прикурил от зажигалки.
– Бросаешь, Владиславич? – Собеседник курил сигареты попроще, пролетарские.
– Нет, больше не пытаюсь. Просто времени нет, ни секунды, честное слово. А в помещении – ни-ни, москвич не переносит, партнер.
– Астматик, что ли?
Они сидели в закоулке, между зданием райотдела милиции и гаражом, у коротко обрезанной железной бочки с песком, над скамейкой табличка – «Место для курения».
– Не курит.
– Поди, москвичи ходят да посвистывают, а вам разгребать? Кому вершки, а нам завсегда корешки?
– Да, свистят и свистят по пятнадцать часов в сутки. – Лейтенант затянулся и закашлялся, как начинающий третьеклассник.
– Пятнадцать часов – много.
– Много…
– Чего вообще москвичи налетели? У них своих дел выше Останкинской башни, каждый день по телевизору такое показывают… Похлеще наших.
– Не объясняют. Вернее, объясняют, но врут, дело на контроле, пора дать бой преступности и все такое. Я думаю, все с экспертизы началось.
– Какой экспертизы?
– Фирму «Легалон» помнишь?
– Ну.
– С нее все и пошло. Там Шуникова убили, который себя еще президентом любил величать. Убили круто, но и Шуников успел ранить кого-то, следы крови нашли. Другой, не шуниковской, ту искать не пришлось. Стали проверять – группа, резус, а лаборатория наша руками разводит. Не могут определить, и точка. Реактивы, говорят, старые, пятое, десятое. Послали в Москву, случай серьезный, а на другой день бригада свалилась на нас. Объединили шуниковское дело с бойней в зооцирке, там и по московским меркам крови немало. Нас всех – на побегушки. Прыгаем.
– А москвичи что?
– Москва есть Москва. Делают умное лицо. Даже спецов из своего зоопарка вызвали, часть животных прямо в Москву увезли. Вагоны организовывать, сопровождение – всё на нас. А вагоны-то! Не каждого человека так возят. Пустырь у зооцирка велели оцепить, колючку поставили, роторный экскаватор пригнали, машинист – как в Чернобыле, в спецодежде. При чем тут дело? Темнят.
– Глубоко копают, – хохотнул собеседник.
– Куда глубже. На мне и так гора дел, последнее – два трупа на Солнечной.
– Это где машина сгорела?
– Оно самое. Побоку все, паши на столицу.
– Ошейник одним, а медали другим, – протянул собеседник.
– Владиславич! – позвали из окна райотдела.
– Все, пошел. Умные люди в ГАИ работают, а я мир переделать хотел. – Лейтенант бросил сигарету в бочку, промахнулся, наклонился, подобрал и тщательно ткнул в песок.
– Быстрее, Владиславич! Виктор Платонович звонит, – торопили из окна.
– Перезвонит, – пробормотал лейтенант, но так тихо, что даже собеседник, дворник Северного райотдела милиции, ничего не расслышал, – и побежал, стараясь не цеплять носками лучших туфель серый асфальт.
Резиновые бинты, которыми человека фиксировали к каталке, подавались неожиданно легко, – казалось, немного, и они не выдержат, лопнут, извивающееся тело окажется на свободе.
– Силен. – Двое в белых халатах сидели перед монитором, изредка переглядываясь и вновь возвращаясь к изображению.
– Убавь звук, – попросил первый; вой, высокий, режущий, упал до терпимого. – В барокамеру, – скомандовал в микрофон первый, и пара санитаров подвезли спеленатого к стальному цилиндрическому саркофагу со стеклянным верхом, съемная часть каталки скользнула вовнутрь.
– Ноль-три атмосферы? – спросил второй.
– Для начала.
Они прошли в зал. Человек в барокамере стал спокойнее спящей красавицы. Он и в самом деле спал, убаюканный разрежением воздуха. Кислородное голодание.
– Посмотрим. – Второй потянул рычаг и манипулятором внутри барокамеры надел на голову спящего шлем, надел сразу. Практика.
– Альфа-ритм, но форма зубцов мне не нравится.
– Зубцы, зубцы, – заворчал первый. – Кто клялся, что срыва не будет? Нечего на зубец валить, еще скажи, что гроза собирается.
– Мы контролировали встречу. Обычный разговор. Ничего не предвещало подобной реакции.
– Плохо слушали. Или по-прежнему работаем вслепую, наугад, методом тыка. – Первый отвернулся от барокамеры.
