Марс, 1939 полностью

– Перевести на смесь номер два – сорок процентов кислорода, шестьдесят – закиси азота. Держать восемь часов.

Они вернулись в кабинет.

– Пора пить чай. Ночь впереди.

– Всегда можно вернуться к старому доброму электрошоку. – Второй открыл яркую коробочку.

– Давай инсулин предложи. Действительно, старую собаку новым трюкам не выучить.

– Ты это к чему?

– К тому. Злобных кретинов понаделали достаточно, сейчас заказ иной. И либо мы его выполним, либо идем в подсобные рабочие – если позволят. Или под твой любимый электрошок.

Засвистел чайник, и, пока второй заваривал «Липтон», первый включил магнитофон и опять стал прослушивать запись:

«…от старых кур. Новые, я полсотни взяла, один подох, правда, нестись не раньше твоего возвращения начнут. Ты ведь побудешь дома…»

Она проснулась внезапно, вдруг – от тишины. Поезд стоял, из-за плотной занавеси не пробивалось и намека света. Остальные в купе спят. А в ушах отдавалось запоздало – гудок? сирена? Что там у нынешних поездов. Она нащупала деньги, поудобнее укрылась тонким одеялом. Капли дождя молотили по крыше, крупные, частые. Не ко времени, чтоб ему в мае лить, в июне. Хотя дома, наверное, сухо. Далеко. Привезет погоду с собой, если ветер попутный. Пора картошку копать, сорт поздний, богатый. Сам копать не начнет, куда одному. Ничего, коли трезвый, успеют в три дня выкопать, в четыре – по урожаю. Только бы дождь не увязался.

Вагон дернулся, подаваясь назад, а затем, втягиваясь, покатил, набирая ход, обещая стуком колес: «везу домой… везу домой…»

Теряя форму, бумажный шарик плыл по грязной воде недолгого дождевого ручья. Вымытый из-под куста, он попал в ровный, вдоль дорожки, ток воды и теперь, цепляясь за бордюр, вяло кружил в собачьем вальсе. Под струями дождя шарик постепенно разворачивался, распадался на отдельные обрывки, один из которых игрой воды и ветра вынесло на край потока, и он лежал, распластанный, белея в утренних сумерках; дождь выполоскал бумагу от земли, и явственно проступили буквы, строчки газеты объявлений, одно сохранилось почти целиком:

По краям были и другие объявления, оборванные на полуслове, заляпанные яичным желтком. Дождь наддал, пытаясь смыть и желток, но водный поток, ширясь, вновь подхватил бумажку, донес до решетки канализационного стока и пропихнул вниз, в щель самого главного почтового ящика.

Пирожки грели сквозь сумку маленьким котенком, уснувшим на коленях, зато пакет молока – что айсберг. Славный холодильник в станционном буфете.

Вагон двигался мягко, бархатно, одышливому пыхтению паровоза вторил перестук колес.

Ножом Петров отрезал хвостик. Рыхлый лед выстилал пакет изнутри, но молоко от этого только выигрывало: незастывшая часть стала гуще, жирнее. Выморозок.

Пирожок теплый, духовитый, темные вишенки внутри. Бабушкин гостинец. Творожная начинка сладкая, рассыпчатая.

Кресла с высокими спинками, расположенные попарно, большей частью пустовали. На весь вагон едва десяток пассажиров. Очень местная линия, шутка большой политики.

Петров отхлебнул из пакета, полез за следующим пирожком. Из тамбура показалась уборщица с коробом и веником, двинулась по проходу, заметая мусор.

– Бросай. – Она подставила короб поближе – жестяной, на длинной ручке. Короб-cовок. Он бросил. Сервис, однако. Поднятая веником пыль заставила расчихаться попутчика у противоположного окна. Уборщица успела уйти, а тот все не мог уняться, слезы безудержно катились по щекам.

– Аллергия, – поймав взгляд Петрова, сконфузился он. – Не переношу пыль.

За мутным окном в просвете сосен показалось море и, не успев наскучить, исчезло.

Аллергик угомонился и, достав журнал, начал читать, теряя остатки синевы с лица.

Очередной полустанок не добавил попутчиков. Тень пробежала по вагону: поезд миновал мост. Скорость дилижанса. Часа полтора еще трюхать. Даже приятно. Петров откинул спинку сиденья, закрыл глаза. Морской воздух, озон. Легкая дрема не мешала следить за платформами: двадцать девятый километр, Гвардейская, Яркая, тридцать седьмой километр, Советская, Бегущая. Старая Мемельская ветка, вечная колея.