– Можно. Пару снимков щелкну. – Михась поправил ремешок фотоаппарата.
Дорожка, размеченная белой краской, скамейки под легкими навесами. Терренкур.
Петров отстал от сотрапезников. Те брели рядышком, хваля в пивном благодушии погоду.
Сосны росли криво, причесанные ветром в одну сторону, от моря. Открывшееся в проходе меж дюн, оно даже под ясным небом было серым и холодным.
– Ай да пляж! – Михась стоял у воды, отступая на шаг в такт прибою. – Северная Капакабана. В футбол бы сгонять. Интересно, кто наши соседи? – Он показал на ограду, уходившую в воду, железную решетку.
– Наверное, никто. – Николай присел на корточки, зарылся пальцами в песок. – Санаторий раньше цековским был: им и в пустыне ограда положена. А место и без того тихое, погранзона. – Он выпрямился, раскрыл ладонь. – Янтарь.
Охряный кусочек, мутный, невзрачный. Михась попробовал его на свет, вернул.
– Я думал, он красивый.
– С ним работать нужно, резать, шлифовать…
Михась раскрыл футляр аппарата, выдвинул объектив:
– Исторический момент! Сейчас вылетит! Улыбочку! А теперь меня. – Он передал камеру Петрову.
– Интересная машинка, – опередил Николай. – Дай-ка мне. Вещь вечная: за страх сделана, не за совесть.
Птичка не вылетела. Состарилась, видно.
– Посидим? – Николай, оставляя осыпающиеся следы, подошел к скамейке. Два столбика и доска, голубенькой светлой краски. – Тепло, не застудимся.
Можно было не щуриться: солнце спускалось в сизую дымку.
– К дождю, – определил Михась.
Волны безразлично накатывали на пляж.
– С этого дня мы матрасники. – Михась убрал камеру, щелкнул кнопкой футляра.
– Матрасники? – Петров следил за одинокой чайкой.
– Мы так отдыхающих звали в домах отдыха, в санаториях. Матрас надуют и на нем весь день у воды жарятся.
Клонило в сон. Будь здесь матрас…
– Кто-то в море! – Михась резко вскочил. – Видите, белеется тело?
Николай приложил ладонь козырьком:
– Никого не вижу. Где?
Хмарь неба ползла, как вино по скатерти из опрокинутого бокала.
– Показалось, должно быть, – успокаивал Николай.
– Погоди. – Михась смотрел, не мигая.
– Да нет там никого!
– Гляди. – Рука чуть подрагивала, указывая направление. – Видишь?
Сдуло, сдуло ветром и румянец, и безмятежность. Отпускник исчез, проступил усталый, встревоженный человек.
– Пустяки. – Петров тоже оставил скамеечку. – Газета. С парома сдуло или с берега.
Они стояли, поджидая, пока волны подгонят ближе распластанный лист.
– Мусор, – заключил Николай. – Куда «Гринпис» смотрит. Эй, Михась, хлебушек забыл, жрун одолеет. – Он подхватил забытый на скамейке сверточек.
– Однако детективов у вас изрядно. – Петров замер перед книжным шкафом.
– Специально для отдыха. Другой шкаф с фантастикой, третий – исторические и вообще… У окна – новинки. Мы еще и журналы толстые выписываем, если хотите…
– Конечно хочу. Я уж и забыл, когда читал толстые журналы. Вы сами что посоветуете?
Девушка, та, что поселяла их, поливала цветы в библиотечном холле. Бригадный подряд, – кажется, так это раньше называли? И портье, и библиотекарь, и уборщица. Лошадь и бык.
– У меня вкусы женские, с вашими не совпадут. А хвалят сейчас это. – Она отложила кувшин с водой, чтобы подать пухленький томик.
– Вот и славно, раз хвалят. – Вода начала капать из цветочной плошки на пол, и девушка поспешно схватилась за тряпку.
– Ничего, азалии любят воду, – успокоил ее Петров.
– Паркет не любит. – По полу уже побежал ручеек, норовя добраться до шкафа.
– Тогда я пойду читать, – попрощался Петров, но девушка не ответила, занятая лужей на полу. Нехорошо, он ведь ей паспорт давал – неженатый, москвич, правда, староват, так оно и надежнее. Ладно, и это переживем, если день не задался, то не задался. Да и не вечер еще.
Капли падали реже и реже, пока источник не иссяк совсем. Азалии нынче обопьются.
За спинками кресел и не разглядеть, кто сидит.
Михась дошел до телевизора, огляделся. Своих ребят нет. Ну, с этими познакомимся.
– Земляки, а другую программу здесь крутят?
Мужик во фраке играл на огромном рояле, показывали то руки с паучьими пальцами, то потное лицо. Ишь взопрел!
– Попробуй, – отозвался сидевший в углу старичок, – а с меня довольно. Спать пойду.
За ним побрели и остальные. Чудаки. Спать и дома можно, забесплатно.
Он переключил телевизор на соседний канал. С трибуны, горячась, лопотал что-то очкарик.
– Авс, авс, Шарикас, – передразнил Михась и вернулся к прежней программе.
Пианиста сменила певица – в длинном черном платье с блестками, толстая и немолодая, она закатывала глаза: а пела – и не разобрать что, отупение и тоска.
– Михась, что смотрим. – Николай подошел, но садиться не стал.
– Все программы на латвийском языке. Мура.
– На литовском, – поправил Николай.
– Какая разница. А нормальных программ нет.
– Ретранслятор наш далековато, отсюда не взять, а тарелки нет. Придется идти спать.
– Чего это все спать и спать, давай лучше посидим, поговорим. Есть с чем.
– Да устал, я ведь прошлую ночь в аэропорту прокуковал: рейса ждал. Счастливо веселиться!
Михась терпел еще два номера, оперного певца и скрипача, но декламатора вынести не смог и выключил телевизор.
