Провинциальные гостиницы за последние двадцать лет изменились к лучшему. И вода в кране есть, и тепло в батареях, и электричество в проводах. Даже вайфай в воздухе. Но Петров гостиничной сетью пренебрег, зачем гостиничная сеть, если есть сеть персональная, особой защиты.
Местный корреспондент сообщил интересное. То, чего Петров не знал, да и не мог знать: прошлым летом в этих местах пропали статусные бандиты. Складывается доминошная цепочка, складывается. Правда, не в плоскости, а в четырех измерениях.
Они решили вздремнуть. Ненадолго, часа на полтора. Во всех отношениях полезно. Пусть местная полиция видит, что они спят. Не зря же такие деньги плачены.
За минуту до срока Петров проснулся. Иванов и Сидоров уже сидели, ждали.
Собрались быстро – поскольку особенно и не разбирались. Автомобиль успел выстыть – уж больно холодно вокруг. Минус двадцать шесть. Но двигатель завелся сразу, хороший двигатель, они постояли минуту и медленно тронулись в путь.
Остановились в двух километрах от Дубравки.
Сама Дубравка была на экране ноутбука – и на встроенной панели автомобиля. Дрон летел на высоте пять километров, и в лунном свете деревня казалась вымершей. В инфракрасном же – вполне живой. Печи топились, а это главное.
Иванов взял управление дроном на себя. Надежнее.
Через час из балка ОМОНа вышли трое. Значит, пока догадки верны.
Я лежал на кровати. В комнате было темно, тепло и тихо. Тихо настолько, что слышно, как ползают мысли в голове спящего таракана, хотя тараканов в доме и не водится. Вот какая тишина.
Самые обыкновенные мысли самого обыкновенного человека глубокой зимней ночью, когда нет сна. И не должно быть. Уснуть – значит умереть. Буквально.
Не хотелось. Не потому, что я вообще против смерти, смерть – дело неизбежное. Просто умереть сейчас – расписаться в собственной несостоятельности. Проиграть партию, имея качество. Хотя бывает. Сидит гроссмейстер за доской, думает, считает варианты, строит планы, предвкушая победу, а его по затылку стукнут, вот и вся комбинация.
Послышался звук мотора. Я приподнялся, повертел головой. Со стороны Огаревска машина. Но не близко. Потом мотор замолчал. Гадай теперь, по чью душу приехали. Если не знаешь точно – считай, по твою, так учили в школе. Но за метаморфами на одной машине, к тому же легковой, не ездят.
Я вновь улегся, накрылся одеялом. Час пополуночи. Два. Половина третьего. Ага, вот и гости.
Шли они не очень-то и тихо. По-хозяйски шли. Уверенные в силе. Но старались раньше времени не шуметь.
В дверь не постучали – выбили в две ноги. Дверь-то плохонькая, слабая. А удары могучи.
Ввалились в комнатку, фонарями по стенам светят, ищут. Нашли меня быстро.
– А… Вы чего? – щурясь от направленных в лицо лучей, спросил я.
В ответ получил плюху – крепкую, увесистую.
– Говори, сволочь!
Я помолчал, подождал второй плюхи.
Ждать пришлось недолго.
– Ну!
– Что… Что говорить?
– Ты, сука, всё скажешь. Наших ребят убили, думаете, обойдется?
К шее приставили нож. Серьезный нож для серьезных людей. Но пока не резали.
– Ты убил?
– Не… Никого… – проблеял я.
– Врешь! Ну, сам решил. – И лезвие вдавилось в кожу. Чуть-чуть, и…
– Может и в самом деле не он, – заступился второй. – Ты не спеши резать-то, не спеши. Дай человеку слово сказать. Вдруг его обманули, подставили. Зачем нам обижать парня? Ему еще жить да жить. Ты говори, говори поскорее, кто тут верховодит, да мы уйдем.
А третий стоял у двери, светил фонарем мне в лицо и молчал. Я зажмурился, сжался.
– Не бейте… не бейте только… А я скажу, что хотите скажу.
Нажим ножа ослаб.
– Давай, да мы пойдем. А то и до греха недалеко, он нервный, друзей потерял. Так кто, говоришь, наших положил?
– По… Положил?
Нож опять надавил на шею.
– Что с ним миндальничаешь? Дел полно, а мы тут муму…
– Положил – то есть убил, – сказал хороший полицай.
Не те вопросы задаете, служивые. Лучше бы спросили, отчего это у меня такие большие глаза. Большие и светятся. Хотя они же не видят, я ведь зажмурился.
– Я точно не знаю…
– Говори, что знаешь.
– А вы меня бить не будете?
– Не будем. – И у доброго полицая в голосе презрения изрядно. Скажу я или нет, горло мне перережут, тут сомнений никаких.
– Вы только осторожно, он ведь вас слышит, – захныкал я.
В соседней комнате громыхнуло. Ничего удивительного: я дернул за веревочку, и поставленное на край стола ведро упало. Мне не удивительно, а их отвлекло, да и не могло не отвлечь. Луч фонаря с лица перевели на дверной проем.
Собственно, фонарь мне не мешал. Просто я не люблю, когда меня видят таким.
Через десять минут я вышел из дома. Ничего не забыто? Нет. Деньги, документы, одежда, все, нужное для новой жизни, – в тревожном рюкзаке, а рюкзак за спиной.
Встал на лыжи – не беговые, не спортивные, а промысловые, охотничьи. И побежал не к дороге, а в поле. Не к близкой станции, а к далекой. До Каменки двадцать верст бездорожья. То, что нужно, чтобы оторваться от преследования, – если оно, конечно, будет.
