Выстрел остановил, отбросил человека. Чувствуя, что все пошло не так, что случилось непредвиденное, непоправимое, но еще не осознав этого разумом, Дмитрий механически выстрелил еще раз, бросил пистолет и побежал назад, побежал только потому, что так было задумано и отрепетировано многажды – в уме. В жизни выходило иначе. Почему-то ноги понесли не к выходу, а опять на балкон. Выстрела здесь то ли не расслышали, то ли приняли за звук откупориваемого шампанского, но поначалу тут, в третьем ярусе, было спокойно. Пришла нелепая мысль, что все пригрезилось, но волна смятения, паники и странного, болезненного восторга поднялась и сюда:
– Стреляли! Стреляли! – Словно все ждали этого, были готовы к этому и боялись обмануться.
Он опомнился и решил спуститься. На лестнице бестолково сновали люди, он протолкнулся сквозь них, оказался внизу, народ толпился у входа в партер, жадно привставая на цыпочки, чтобы разглядеть, что там, внутри.
Он пошел к выходу из театра. Сейчас, совсем немного…
– Ма-алодой чела-авек. – Не по-киевски акая, неприметный мужчина ухватил его за руку, но ухватил цепко, намертво. – Вы куда-то та-аропитесь?
Дмитрий и не пытался вырваться, просто остановился, замер. Перед глазами опять и опять расплывалось пятно на белом сюртуке, на груди, как раз там, куда он целился. Но как? Как могло такое случиться? Ведь это была имитация, он стрелял холостыми патронами!
Люди у входа в партер хлынули назад, в фойе, узнав новость и спеша поделиться с миром:
– Убили! Столыпина – убили!
Шаров зажмурился. Ну, сейчас. Кисленький леденец, неуместный, легкомысленный, отвлекал, заставляя сглатывать слюну. Для того и дали мальчику. Он считал про себя: тринадцать, четырнадцать…
Не было ни шума, ни удара, ни толчка, только уши заложило и захолодело внутри, словно клеть ринулась вниз, в забой.
Приехали. Переместились.
Он открыл глаза. Сквозь бязевую стеночку кабинки пробивался голубоватый свет. Пора выгружаться.
Он неловко – и легкость тела, и непривычно медленно раскачивающийся гамак сбивали – соскочил вниз. Соскок тоже получился медленный, сонный. Марс, однако.
– Иван Иванович, мы… уже?
Лукин последовал примеру начальника и теперь стоял, отряхиваясь от несуществующей пыли. Хороший парень, и обращается, как к дяде родному. У нас вообще хорошая молодежь. Замечательная. Достойная смена. Уважает старших, например. Так, уважая, и съест. Этот, похоже, уже начал.
– Уже что, подпоручик? – Шаров подчеркнуто выделил звание. Не люблю амикошонства.
– Ну… Переход… Он состоялся?
– Разумеется. Наша техника безотказна, вы разве не уверены в этом?
– Все-таки боязно. – Лукин решил не замечать холодности капитана. Ничего, всему свое время. – Сколько отмахали. Раз – и мы здесь.
Бязь дрогнула. Снаружи послышались шаги. Наверное, так ходят ангелы: едва задевая землю, готовые в любую минуту взлететь, случись впереди грязь и горе.
– Добро пожаловать в Алозорьевск.
А вот голос был не ангельский. Сухой, скрипучий. Старьевщик на кишиневском базаре или одесский золотарь. Гадать, впрочем, долго не пришлось: занавесь откинулась, и обладатель голоса показался. Старичок в длинном, до пола, докторском халате.
– Добро пожаловать, – повторил он. – Как матушка?
– Вращается помаленьку.
– Это хорошо, – без особой радости произнес старичок. – Позвольте рекомендоваться: санитарный ответственный Кологривкин, третья категория значимости. А вы, полагаю, инспекция из Столицы.
– Так и есть, – подтвердил Шаров.
Из конспирации их департамент любил насылать этакие вот инспекции. Грош цена конспирации в базарный день, а по будням – алтын, но традиции… Свято блюдем-с, да-с. Не щадя живота, ваше-ство!
– Вас ожидают. Сразу после декомпрессии я отведу вас к первому вожаку, – не без гордости – к каким лицам вхож – произнес старичок.
– Зачем декомпрессии? – Лукину не терпелось. На службе Родине мгновеньем дорожи.
– Воздух стравливаем, – успокаивающе объяснил Кологривкин. – Во внутренней зоне давление ноль-четыре земного. Сразу нельзя. Кровь закипит.
– Долго ждать? – Спешит, спешит выказать Лукин рвение.
– С полчаса. Да вы проходите. Присядьте, отдохните. Чаю с дороги не желаете?
– Нет.
Шаров вдохнул марсианский воздух, затекающий в кабинку, тяжелый и несвежий. Отчетливо вспомнилось дело ныряющей лодки «Декабрист», в отсеках которой он провел месяц, прежде чем нашел немецкого шпиона. Настоящего, не выбитого. По выбитым вон Лукин специалист. Хватаешь человека, бьешь с упорством, и готов шпион, хоть английский, хоть японский. Гваделупские не требуются? Извольте приказать, мы мигом…
