Парад, несмотря на дождливый день, прошёл великолепно, на едином дыхании участников и зрителей. Виктор шел в последнем флотском ряду перед «коробкой» с хоругвями, удаляющиеся бескозырки и гюйсы были отчетливо видны в кинохронике. Эти кадры стали кинематографической классикой. Позднее он всегда комментировал: «Вон моя ..спина увековечена, третья слева в последнем ряду».
Толпы москвичей и возвращающихся по домам солдат и офицеров стояли плотными рядами от Белорусского вокзала до Красной площади и вдоль кремлёвской набережной. Нескончаемые радостные крики и музыка из громкоговорителей звучали до темноты, когда их перекрыл потрясающий салют, прожектора перекрещивали тёмное ночное небо, а многокрасочный фейерверк был просто неподражаемым. Виктора наконец отпустили в увольнительную на сутки. Он ехал из казармы домой и не переставал улыбаться. По Селезневке уже бежал, а сердце бухало как кузнечный молот в его челябинском горячем цеху. Перебежал трамвайные пути, дальше налево вдоль чугунной ограды, в парадную, мимо кричащей: «Стой, ты кудаа?» комендантши, уже узнавшей, уже всплеснувшей руками, во двор, направо, на второй этаж...., звонок, … открыли..... «Виииитяаа!!». Повисли …все трое .... на влажном от моросящего дождя старшем в семье мужчине.... Немая сцена.
И первые слова настоящего курсанта: «Демьяновна, утюг!». Но няню, вытирающую глаза хвостиком белого платочка, с толку не собъешь.
– Чо раскомандовался!? Стол накрыт, руки мыть и за стол! Одежду тебе отцову приготовила, а твою посушим, сама поглажу. Пошевеливайся, – оглаживала глазами любимца Татьянушка.
Левка с восторгом смотрел на старшего брата, но пока молчал. Он слышал о нем постоянно и много, давно не видел и совсем не помнил. Он боялся, что старший брат затмит его во всем, и одновременно радовался, что брат действительно существует, и гордился им. Разговаривали почти до глубокой ночи, делились друг с другом радостными и горькими воспоминаниями. Лева уже давно сопел на раскладушке, а Виктор все никак не мог пристроиться на родительском диване в большой комнате, крутился сам, прокручивал в голове предвоенные картинки событий, когда отец был жив. Уснул под утро. А утром увидел отутюженную форменку и брюки, вычищенные Левкой до блеска флотские ботинки, белоснежный чехол на бескозырке, унюхал запах кофе и чуть не заплакал. Яйца подали на завтрак в красных подставочках «ещё из Америки», сыр, масло, тосты со специальной «американской» сковороды – тостера с металлической сеточкой чуть выше днища, на которую укладывали ломтики нарезанного батона. В училище их сытно кормили, но такого домашнего стола Виктор не видел с детства, с «до войны».
– Мать твоя расстаралась, паек получила царский, – разулыбалась Демьяновна.
– Не царский, а кремлёвский, – встрял Лев.
А мама только просияла глазами навстречу поцелую сына.
– У тебя увольнительная надолго? – спросила.
– Мамуль, надо ребят встретить, зайдут на чаек, можно? А потом мы к Петьке, класс встречается.
– Ну да-ну да, конечно.
Вошедшие в квартиру познакомиться Витины «орлы-молодцы» полностью заполнили собой кухню. Оба высоченные, красивые, смешливые – Левка смотрел на них из коридора, открыв рот. Он никогда бы не хотел надолго уезжать из дома и жить в казарме или общежитии, ему хватило круглосуточного детского сада в Челябинске, но восторг от этих ярких молодых мужчин остался в нем надолго.
Интересный мужчина лет пятидесяти с волосами цвета «перец с солью» и грустными глазами сидел в небольшом баре рядом с кинотеатром в районе 37 улицы на Манхеттене. Он заказал «Виски Сауэр» и кофе. Из музыкального автомата тихо лился бархатный завораживающий бас Пола Робсона. После войны его начали слушать не только в Гарлеме.
Увиденное только что на экране выбило Матвея из состояния относительного покоя, которого удалось добиться ценой невероятных усилий. Показывали документальную кинохронику, прибытие пятнадцати тысяч солдат из Европы на лайнере «Куин Мэри». Где-то в самом конце, после кадров ликующих Нью-Йорка и Сан-Диего, для сравнения показали черно-белые кадры московского парада победы. Мельком Жуков на белом коне, когорты фронтов, белые морские фуражки и следом яркий, прерывающий дыхание, момент у Мавзолея – поверженные немецкие штандарты. Подумал: «Сталин – прекрасный продюсер, умеет добиться эффекта».
Как страшный сон он вспомнил свою дорогу в Штаты. Из Свердловска в Красноярск, затем Якутск, Уэлькаль и, наконец, дома! Дома ли?!! Дом там, где семья, которая ждала, которая оплакала его живого как мёртвого, его дом в той стране, которая не стала родной и обошлась с ним сурово, даже подло. Отняла у него самое дороге для любого человека – детей и жену.
