— Официант! Официант, поди, сюда! Да, живее! — парнишка растерялся и, поклонившись Илене, поспешил на оклик успевшего изрядно опьянеть Рамуса Форта, дружка покойного Ламаса Ешкана.
Илена критически передернула плечами, ей здесь порядком не нравилось, лучше встреча в резиденции, чем скопище придурков и идиотов. Разве это светский прием? Пародия. Она возвратила внимание на спутников по столу; в холле ресторана ей снова померещилась фигура адъютанта Рериха и его хмурое, готовое ко всему лицо. А что же наши голубчики Роджек и Розария замолчали, ба, да они увлечено за чем-то наблюдают?
А посмотреть было на что!
Громадная туша губернатора Кина пыталась выползти из-за стола и при этом не наделать апокалиптических разрушений вокруг, Ложич безрезультатно пытался его остановить, Кин не слушал, отпихивал его своей лапищей, приговаривая:
— Клянусь, господин Ешкан! Клянусь жизнью и…
Илена не расслышала, платформа Бароджа снова содрогнулась.
Тум-м-м… тум-м-м-м… — и этот звук звучал в унисон телодвижениям Кина.
— Мать честная, да он развалит зал! Платформы! — воскликнул не то Жильвич, не то один из генералов Железного Щита.
Сердечко Илены запоздало нервно застучало в грудной клетке.
— Кин, не валяйте дурака, хватит!..
— Господин Ешкан, я всегда был вам предан! Всегда…
Физиономия Тревора заострялась, он едва сдерживал ярость и бешенство, вот идиотизм, нашел, кого тронуть, кучу дерьма!
Стул под весом Кина затрещал и поехал в бок, переворачиваясь на бок, с того же полусогнутого состояния губернатор пробовал хлопнуться на колени перед многочисленной досточтимой аудиторией. У него это совсем не получалось, кусок скатерти зажевался под округлым пузом и теперь все изысканные яства и бутылки, с бокалами жалобно позванивая, увлекались за белоснежным полотном. Глазища Форта, Ешкана и Невольча закатывались на брови от возмущений и конфуза.
— Я целиком предан вам душой и телом!
Тум! Тум-м-м!..
Столы на платформах подпрыгнули, а свидетели представления в голос закричали, требуя угомонить сбрендившего с ума Кина. Илена с отчаянием вцепилась в ножку стола, цепенея и холодея изнутри.
— Кин! Кин, идиотина, угомонись! Стража арестуйте его! — заверещал в щент охмелевший Рамус Форт.
По щекам губернатора-виноватца потекли ручьи слез, всхлипывая и шмыгая носом, он рухнул массой под стол, причитая и умоляя.
И тут, сразу, началось!
Все здание Бароджа неожиданно подбросило и зашатало, как на качелях. Сперва осунулась первая часть платформ первого этажа ресторана, заваливаясь в зев вольера. Потом, с той же неспешностью и медлительностью, накренилась вторая платформа, гудя и треща деревом и железом. К тому времени вся банкетная зала вопила, истеричила и надрывалась. Илена окаменев, по рукам и ногам парализовано застыла на месте. Более собранные и сообразительные бросились к входу, мигом забив узкий проход, орали, кричали и дико горланили друг на друга. Сквозь суматоху хаоса к Илене пробился тот, кто не оставил ее в сей час, тот, кто не потерялся во всеобщем гвалте и шуме. Она, окаменев, приросла к стулу, с ужасом лицезрея надвигающую катастрофу, сминавшую их жизни. От платформы до противоположного края вольера и паркана где-то две сотни шагов, и по ту сторону потоком начали собираться недоуменные зеваки, простой люд, медленным, сонным ручьем, но когда трагедия ускорила обороты и подтолкнула светский совет к панике, желающих поглазеть на видовище прибавилось. Народ засуетился, загорланил, перекрикивая своими воплями вопли аристократии. Стражники и охранники напротив, хаотично и бессвязно забегали, вокруг ломающейся и рушащей конструкции.
